— ...что ты заняла место моей настоящей сестры, и если однажды та вернётся, ей будет невыносимо больно.
— Брат...
— Знаю, это лишь жалкие оправдания. Я понятия не имел, где моя сестра, что с ней и жива ли она вообще... И потому... — Элиас шумно перевёл дух и с трудом выдавил: — Мне казалось, если я стану ненавидеть тебя, на душе станет хоть немного легче.
«Вот оно что...»
Слушая эту исповедь со стороны, я почувствовала неприятную горечь. Похоже, госпожа Говард годами методично промывала ему мозги, прикрываясь моей пропажей: «Цецилия украла чужое место».
«Впрочем, зная оригинальный сюжет, удивляться не приходится».
В романе излюбленной фразой Элиаса было:
Ещё во время чтения книги я искренне недоумевала, откуда в нём столько слепой злобы. Но если доверенная няня с малых лет вдалбливала ему подобные мысли...
«Да уж, парню сейчас тоже не позавидуешь».
На лице молодого господина застыла целая буря противоречивых чувств. Глядя на него со смешанными эмоциями, я разрывалась между двумя мыслями: «Раньше надо было думать головой» и «К счастью, он оказался не безнадёжным мерзавцем».
— Но я не имел права так поступать, — с виноватым видом опустил глаза Элиас. — Ты ни в чём не виновата. Я просто срывал на тебе свою беспомощность и злость... Честно говоря, мне самому противно от собственной низости.
Он запнулся и сдавленно добавил:
— Но это ещё не всё. Видя, как грубо обходится с тобой няня, я убеждал себя, что она поступает так ради твоего же блага.
У Цецилии перехватило дыхание. К горлу подступил удушливый ком.
«И он смеет называть это оправданием?! Няня столько лет изводила меня, а он каждый раз вставал на её защиту!»
Однако Элиас ещё не закончил:
— Наверное... мне просто до смерти хотелось верить, будто няня искренне заботится о тебе.
Бирюзовые глаза девушки дрогнули.
Словно на тайной исповеди, юноша тихо продолжал обнажать душу:
— Со мной-то она всегда была ласковой и заботливой...
— ...
— И мне было удобно закрывать глаза на то, что человек, добрый ко мне, по отношению к другим может быть сущим чудовищем.
Губы Элиаса скривились в горькой усмешке:
— Но малодушие не освобождает от вины.
Сделав глубокий вдох, он открыто и прямо посмотрел на приёмную сестру:
— Понимаю, что слишком опоздал, но... сможешь ли ты когда-нибудь меня простить?
— ...
Цецилия хранила молчание.
Первым чувством, вспыхнувшим в груди, была острая, застарелая обида.
«Ты ведь никогда меня не слушал!»
Сколько раз она пыталась достучаться до него, рассказать, как бессердечна няня и сколько душевных ран наносят её ядовитые речи! И всё же ледяной панцирь внутри неё дал трещину.
«Но ведь... брат впервые в жизни просит у меня прощения».
В глубине сердца робко затеплилась крошечная искорка надежды.
«Я знаю... наивно на что-то рассчитывать. Скорее всего, ничего не изменится, и я снова останусь с разбитым сердцем. И всё же... мне радостно».
Закусив губу, Цецилия после мучительно долгой паузы тихо проронила:
— Пока... я не знаю.
— ...
Взгляд Элиаса потух. Иного ответа ожидать не приходилось. Годы несправедливости невозможно перечеркнуть одним раскаянием. Но тут...
— И всё же, — на губах девушки заиграла едва заметная улыбка, и она мягко закончила: — спасибо за эти слова, брат.
Лицо юноши, до сей поры мрачное, вмиг озарилось:
— За что тут спасибо?! — от переполнявшего восторга выпалил он так громко, что эхо прокатилось по кустам.
Цецилия удивленно захлопала ресницами.
Осознав, как нелепо это прозвучало, смущённый Элиас торопливо замахал руками, пытаясь сгладить конфуз:
— Я... я имею в виду, что отныне буду стараться изо всех сил! Сделаю всё возможное, чтобы загладить перед тобой вину!..
Округлив глаза, Цецилия завороженно наблюдала за тем, как брат сбивчиво подбирает слова. Прежде он казался ей холодным и неприступным утёсом, но сейчас...
«Никогда не видела его таким растерянным».
С её губ невольно сорвался тихий смешок:
— Пф...
В то же мгновение я, словно насторожившийся сурикат, резко повернула голову к сестре и с преувеличенным восторгом всплеснула руками:
— Боже правый, сестрица! Неужели нельзя улыбаться так каждый день?
— Что?
— Ты же просто ослепительна! Наверное, я единственный человек в империи, у которого настолько красивая сестра!
Похвала была настолько неприкрытой и бесстыдной, что Цецилия густо покраснела, уподобившись спелому наливному яблоку.
— Перестань нести чушь... хватит, — сердито огрызнулась она, не зная, куда девать смущённый взгляд.
Я лукаво прищурилась:
— Ой, да ладно тебе, приятно ведь!
— Ни капли!
— А у самой улыбка до ушей!
Сконфуженная девушка поспешно прижала ладонь к лицу... И действительно обнаружила, что её губы против воли растянулись в мягкой улыбке.
«Ох...»
Она торопливо попыталась напустить на себя суровый вид, но поезд уже ушёл. Мои глаза вовсю лучились озорством.
— Сестрица-а-а!
— Отойди, я вообще-то гуляю!
— Какое совпадение, я ведь тоже вышла на прогулку! Так давайте пройдёмся все вместе: ты, я и братец!
Бессовестно пользуясь моментом, я подхватила Цецилию под руку, а чуть помявшись, к нашей компании неловко примкнул и Элиас.
Не успела она опомниться, как мы втроём уже шагали по усыпанной гравием садовой дорожке.
— Так вот, представляешь, Матильда недавно... — увлечённо болтала я без умолку.
Цецилия украдкой покосилась на моё сияющее лицо:
«Какая же она невыносимо странная...»
Сколько её ни отталкивай, сколько ни возводи стен она неизменно пробивает любую броню и оказывается рядом. Прежде подобное поведение показалось бы верхом назойливости, но сейчас злиться на неё было совсем невозможно.
Случайно взгляд Цецилии пересёкся с глазами Элиаса.
— ...
— ...
Похоже, брата посетили точно такие же мысли. Неловко усмехнувшись, юноша с преувеличенным интересом уставился на цветущий куст гортензии, делая вид, будто его внимание целиком поглощено садоводством.
Заметив это, я сердито надула губы и сощурилась:
— Эй! Вы меня вообще слушаете?
— Слушаю-слушаю, — с напускной невозмутимостью отозвалась Цецилия и глубоко вдохнула свежий воздух.
Чистая прохлада сада наполнила лёгкие. Она уже и не помнила, когда в последний раз рядом с семьёй на душе было так спокойно и безмятежно.

Комментарии

Загрузка...