Глубокая оранжерея поместья, куда не позволяли проникнуть ни единому лучу солнечного света.
Алые маки, которые росли, питаясь тьмой вместо солнца, часто приковывали к себе взгляд девушки.
В пространстве, отрезанном от внешнего мира большими плотными светонепроницаемыми шторами, густо скапливался сладкий, едкий яд томящихся кроваво-красных маков. К этому запаху она уже успела привыкнуть.
— ...
В этом воздухе, где с каждым вдохом, казалось, таял рассудок.
Шурх, шурх.
— ...
— ...
Под звук, похожий на скрежет по снегу, прохладный тяжелый серебряный гребень медленно скользил по белоснежным волосам, ниспадавшим водопадом.
Девушка по-настоящему любила эти волосы, напоминавшие лунный свет.
— Вам... не больно?
Ее грубые, покрытые мозолями руки нерешительно замерли в воздухе.
Девушке казалось, что госпожа, сидевшая перед ней, была куда более хрупким и ненадежным произведением искусства, чем холодный серебряный гребень в ее руке или любые изящные украшения и драгоценности, которые она видела с тех пор, как прибыла сюда.
— Никак не могу к этому привыкнуть...
В такие моменты взгляд девушки неизменно останавливался на одном и том же. На бескровном, полупрозрачном затылке, никогда не знавшем солнечного света, и серебристо-белых волосах без единого намека на цвет.
Тогда женщина заговорила:
— Разве мне может быть больно, когда это ты меня расчесываешь?
В зеркале алые глаза изогнулись полумесяцами.
Это было нежно, словно оперение птицы-матери, и холодно, словно кусачий зимний ветер. Ласковая улыбка, на которую был способен лишь тот, кто безупречно владел собственным лицом и каждым его выражением.
Через зеркало взгляд госпожи задержался на руке девушки, державшей серебряный гребень.
— Когда ты с такой преданностью заботишься обо мне.
— Вы слишком мне льстите.
— Ты ведь уже привыкла к этому гребню, правда?
Женщина была довольно привязана к этой девушке.
Крепкие руки с толстыми суставами, по которым бурно текла горячая кровь. Каждый раз, когда эти руки касались ее исхудавших плеч, глубоко в животе белой женщины шевелилась свернувшаяся клубком злобная зависть.
— А ведь когда-то ты так неумело с ним обращалась...
Эта девушка могла свободно ходить под солнцем.
Тело простолюдинки, до нелепого крепкое: оно не задыхалось от малейшего усилия и не страдало от болезней. Для женщины оно было сосудом и подношением — ненавистным и в то же время мучительно желанным.
Она опустила глаза и спросила:
— Разве мак, вырезанный на этом гребне, не прекрасен?
— Я... тоже так подумала.
— Правда?
Женщина подняла ледяную руку и мягко накрыла ею грубую ладонь девушки, сжимавшую серебряный гребень.
— Я велела изготовить его только для тебя. Моего единственного дитя, которое остается рядом со мной и служит мне руками и ногами.
Девушка вздрогнула, но руку не отняла.
— Только ты не считаешь меня чудовищем.
— ...Вы не чудовище, госпожа.
— Люди называют меня ведьмой.
— Они вас не знают.
Девушка не была дурой. Она смутно все понимала. Знала, что за этим нежным голосом никогда не скрывалась искренняя и безраздельная привязанность к ней.
Что на самом деле ее госпожа любила лишь здоровое тело, которым сама никогда не сможет обладать, и упрямую преданность той, кто по одному ее приказу без колебаний закопает даже подношения для ужасного черного колдовства.
И все же девушка повторила:
— Они просто вас не знают.
Прошлой ночью девушка этими же двумя руками задушила человека и избавилась от трупа, ставшего материалом для мистических искусств ее госпожи. Под ногтями все еще оставались следы земли и крови, которые так и не удалось отмыть до конца.
— Вы такая... красивая... почему же...
— А что бы ты делала, если бы тебя околдовала ведьма?
— Говорят, именно так и возникают узы.
Каждый раз, когда девушка исполняла приказ госпожи, где-то глубоко внутри тихо кричала совесть. Она твердила, что все это неправильно, что этот прекрасный дьявол лишь понемногу пожирает ее тело и душу.
И все же.
— Только ты по-настоящему любишь меня.
— ...Вы мне льстите...
— Ты ведь останешься рядом со мной? Навсегда?
— ...
Когда алые глаза в зеркале целиком завладели девушкой и прошептали эти слова.
Когда заполнявший комнату маковый яд впился в ее легкие, а безупречная улыбка, притворявшаяся любовью, не оставила ни единой лазейки для разума девушки.
Она с готовностью растоптала свою слабую совесть.
— ...Да.
Неважно, даже если госпожа обманывала и использовала ее.
Неважно, даже если она считала ее всего лишь пригодным к использованию куском плоти. Пока это ужасное, прекрасное существо полагалось только на нее и лишь ей одной дарило эту безупречную улыбку.
Если она могла навечно остаться под этой прохладной властью, ощущавшейся словно объятия сильной и благородной матери, которой у нее никогда не было.
— Конечно, госпожа.
С лицом, полным упоения, словно она опьянела от макового экстракта, девушка крепко сжала серебряный гребень и поклялась:
— Я навсегда стану вашими руками и ногами.
— Мне страшно, поэтому ты должна вечно доказывать мне свою любовь.
— Я отдам вам все, что угодно.
Руки, ноги, глаза, сердце.
— Та кровь, о которой вы говорили раньше... Я отдам вам столько, сколько понадобится.
Действительно все что угодно.
— Пожалуйста, дайте мне возможность доказать свои чувства.
Перед лицом этой отчаянной, слепой преданности женщина опустила взгляд и безмолвно изогнула губы за их сцепленными руками.
Прекрасная, холодная, бесконечно безупречная улыбка.
— Ты всегда мне это доказываешь.
— Я уберу все грязное, что вы так ненавидите, госпожа.
— Ты сделаешь это ради меня?
Как и всегда, глаза женщины изогнулись в улыбке.
— Спасибо.
— Нет...
Не замечая, что несколько прядей белоснежных волос зацепились за зубцы гребня и оборвались.
— Это я должна быть вам благодарна.
Каждая была лишена чего-то своего, и в этот миг они разделяли самый совершенный и безмятежный покой.
***
Сынджэ закатил глаза.
— Посмотрим...
На рукояти холодного, тяжелого серебряного гребня был точно выгравирован такой же мак, как те красные цветы, которые они только что видели. Сынджэ моргнул, заметив его в руке Дохона.
— Значит, это, должно быть, одна из вещей, которые генеральный менеджер просил нас найти.
Он машинально почесал ухо. Из серебряного гребня донесся тихий, жутковатый женский смех, скользнувший по его слуху. Даже понимая, что это всего лишь слуховая галлюцинация, Сынджэ не смог избавиться от пробежавшего по спине холодка и натянул свою привычную улыбку.
— Если будешь держать эту штуку, она тебя еще заразит~ Может, лучше уберешь ее в сумку, племянничек? Не похоже, что такое стоит трогать голыми руками.
— ...
— А этот чего опять завис?
Губы Дохона шевельнулись.
— Только что...
— Угу, конечно. Дядя к такому уже привык. Сиген тоже иногда так делает. Что ты увидел?
— Это... только я видел?
— Не знаю, что именно ты имеешь в виду под «это», но Художники поискового типа и правда нечто~ Я вообще ничего не видел. Теперь мне даже интересно.
Сынджэ спросил со своей добродушной улыбкой:
— Дяде не расскажешь?
— Две женщины... выстраивали отношения...?
— За старания плюсик, но я понятия не имею, о чем ты.
— А, как же сложно объяснить.
Но Дохон и правда не умел связно выразить словами то, что увидел.
— Это было похоже на... воспоминание? Связанное с этим гребнем. Наверное.
— И главными героями были две женщины?
— У них там были какие-то очень сложные отношения...
Дохон моргнул, а затем с неуверенным выражением лица пробормотал:
— ...Они были немного похожи...?
— На кого?
— Та, которую называли «госпожой», немного напоминала ту «опасную гостью», которую мы встретили в Бэк○○мс. Обе полностью белые женщины, да и внешность примерно...
На этом он замолчал.
— ...
Было и еще одно сходство.
Улыбка «госпожи», которая напоминала генерального менеджера.
В тот же миг из глубины черепа отозвалась резкая пульсирующая боль.
— У-ху...
Белая сова на плече Дохона распушила перья и подала голос. Словно пытаясь привести его в чувство, она постучала клювом по его щеке.
— ...У меня опять болит голова.
Придя в себя, Дохон покачал головой, пытаясь избавиться от неприятного ощущения.
— В общем, вот что произошло.
— Да? Я не видел того, что видел ты, поэтому ничего особо сказать не могу. Есть еще что-нибудь?
— Сейчас посмотрю.
Когда он собирался убрать серебряный гребень в сумку, его взгляд зацепился за два листа бумаги, лежавших под ним. Дохон на мгновение растерялся.
— Они и раньше здесь были?
— Если в лабиринте начнешь задаваться такими вопросами, очень быстро свихнешься. Просто не обращай внимания.
— Думаю, я все-таки нормальнее тебя, дядя.
— Бумага на ощупь какая-то... необычная?
— Старинная бумага.
— На обеих что-то написано, но вот эта...
Дохон осторожно поднял листы. На том, который выглядел так, словно его вытащили из огня, по поврежденной поверхности торопливым небрежным почерком были нацарапаны строки.
Попытавшись прочесть их, Дохон скривился.
— Блядь, что это вообще такое.
Он и английский-то едва мог читать, не говоря уже о том, на каком языке было написано это.
— Можешь понять, что это за язык?
— Ну надо же? Немецкий?
— Это немецкий?
— Грамматика старовата, но в целом да?
— Прочитать можешь?
— Если бы мог, думаешь, я бы зарабатывал на жизнь с пистолетом?
— А, совершенно бесполезен.
— Поверить не могу, что единственное, на что я могу положиться, — это это бесящее окно-подсказка.
— О-о, оно опять поможет? Дядя уже в предвкушении~ Завидую тебе, Дохон~
— Можешь хоть секунду помолчать? Я и без того на нервах.
[Да]
— Ну что, работает? Переведет?
— Да серьезно, просто...
— А.
Сработало.
— ...Значит, содержание...
— Дядя весь внимание.
— ...Ты хочешь, чтобы я прочитал вслух?
— Обмен информацией — основа командной работы~
— Это-то да, но почему мне так неловко.
И все же Дохон послушно кивнул. Он не был уверен, что сможет сам во всем разобраться, поэтому хотел хотя бы поделиться происходящим с кем-то из взрослых.
— ...Моя госпожа настолько прекрасна, что на нее больно смотреть.
«Бледная и болезненная, неспособная видеть солнечный свет, но когда моя госпожа растирает красные маки и варит таинственный эликсир своего колдовства, даже этот страшный яд кажется сладким».
«Моя госпожа никогда не показывает эмоций. Она лишь использует меня с нежной и безжалостной улыбкой. Даже зная, что она завидует моему здоровому телу, я с радостью стала ее руками и ногами и совершала ужасные поступки».
«Когда моя госпожа ласково произносит мое имя, мне хочется отдать ей все что угодно. Даже кровь, которую она забирает у меня, и черное как смоль ночное небо, которое она мне показывает, приносят лишь радость».
— ...Совесть больше не имела значения.
Когда Дохон закончил читать, Сынджэ скривился.
— Фу.
— Фу?
— Зачем вообще кому-то такое делать?
— Тут не поспоришь.
— Дядя был женат, так что я знаю: это ненормально.
— Иногда мне правда сложно поверить, что ты был женат, дядя.
— Сколько ни отрицай, а я муж одной женщины.
Дохон слышал, что его тетя умерла несколько лет назад, но не стал затрагивать эту тему. Он лишь посмотрел на лицо дяди, переживая, что случайно задел что-то болезненное.
— В любом случае это и правда похоже на... дневник какого-то фанатика из секты.
— Ага, дневник, значит~?
Сынджэ погладил подбородок.
— Таинственное колдовство... эликсир... кровь и ночное небо...
— Кажется, ты что-то понял?
— ...
Сынджэ отвел взгляд и произнес:
— Похоже, дело довольно опасное.
Особенно если речь шла об алхимике, владевшем одновременно Черной магией и Магией крови.
— Тут еще один лист. Посмотрим?
— Нет, серьезно, что это вообще такое.
Несмотря на свои слова, Дохон перевел взгляд на записку, лежавшую под разорванным дневником.
Объект: Любовница Рассвета
Классификация: Гость-Монстр эрозионного типа, использующий галлюцинации и амнезию как средства для поглощения своих жертв.
Отличительная черта: Навязчивое стремление найти реинкарнацию объекта привязанности из прошлого, именуемого «госпожой».
Необходимые критерии: Альбинос. Слабое здоровье. Гермофобия. Помешанность на контроле, скрытая под маской нежности. Склонность алхимика к опасным исследованиям. Магия крови, основанная на Черной магии.
«...»
«Ты, должно быть, совсем спятил» — вот это настроение.
— Эм... Похоже, у того, кто это писал, довольно вспыльчивый характер.
— Понятия не имею, кто, когда и как это оставил, но да, похоже на то.
— Кто бы это мог быть?
Скорее всего, автор особенно разозлился на пункте «Магия крови, основанная на Черной магии». Эмоциональное состояние, переданное словами «Ты, должно быть, совсем спятил», примерно соответствовало почерку. Аккуратному, но резкому.
— Продолжим читать?
— Ну...
Личная заметка: Как бы неприятно это ни было признавать, если исключить признак альбинизма, мое текущее физическое состояние и особенности характера со статистически значимой точностью соответствуют критериям объекта.
Обнаружены признаки того, что объект выбрал своей целью Соме. Однако я не могу просто стоять и смотреть, как на моих глазах пожирают воспоминания невинного человека.
С точки зрения логики, наиболее рациональным способом контроля переменных будет сохранить и подчеркнуть соответствующие критериям черты, чтобы перенаправить внимание объекта на себя.
— Никогда в жизни не видел, чтобы от текста настолько сильно веяло Т-энергией.
— Что такое Т-энергия?
— Просто читаешь и сразу чувствуешь эту заглавную Т. У этого человека MBTI точно ТТТТ.
— Что это вообще значит? Откуда еще взялись заглавные буквы?
— Тебе этого знать не обязательно, старик.
— Понятно.
И в самом конце была приписана еще одна короткая фраза:
«Я устал».
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...