Уже полмесяца Чжао Хунъинь проводил в уезде реформы.
Одиноким старикам старше пятидесяти пяти лет, лишенным возможности трудиться, стали выплачивать минимальное пособие по старости, чтобы они были обеспечены в старости — ведь не зря говорят, что сыновняя почтительность превыше всех добрых дел.
Задолжавшие казне земли он передал в обработку взрослым мужчинам.
А воспользовавшись поэтическим собранием, собрал пожертвования с городских купцов, закупил качественные семена и раздал их крестьянам, уклонявшимся от уплаты арендной платы и налогов, обязав их обрабатывать землю.
Стоило публично отхлестать кнутом нескольких нерадивых чиновников, как движение за поднятие производства пошло как по маслу.
Приближались смутные времена, и дороже всего ценилось зерно.
Введение тяжелых налогов для торговцев действительно помогло бы временно справиться с поборами императорского двора.
Но это не решало проблему в корне. На самом деле ответ всегда лежал на поверхности: стоило лишь год-два поддерживать здоровый круговорот и чистоту в управлении,
как уезд Даньшань смог бы всё успешнее и успешнее выполнять все предписания властей.
Семья Фэн привлекала к себе слишком много внимания, а у Чжао Хунъиня хватило бы сил срубить это дерево, так что Фэн Дао поначалу даже тревожился.
Однако, разобравшись в простоватых методах Чжао Хунъиня, он был вынужден признать: в большинстве случаев самый простой подход — это и есть лучший подход.
В первый год сборы налогов наверняка окажутся не идеальными, потому что первый год может лишь позволить простому народу немного разбогатеть.
Впрочем, это богатство — лишь в сравнении с их прежней нищетой, оно не могло сравниться с состоянием настоящих купцов, но ведь проверкой занимался отец-уездный судья.
Для любого другого уездного начальника это стало бы величайшей проблемой, но для Чжао Хунъиня — напротив.
Дело было вовсе не в том, что до этого никто не додумался, просто ни у кого не было такого отца.
Последние полмесяца Юэлидо неотступно вилась возле Чжао Хунъиня, ведя себя очень послушно.
Она улавливала суть управленческих идей Чжао Хунъиня едва ли не лучше, чем Фэн Дао.
Когда человек совершает нечто, чем может гордиться, ему всегда хочется похвастаться.
Чжао Хунъинь ничего не утаивал от Юэлидо и Фэн Дао — он перекладывал современные теории на понятный им язык и рассказывал им о них.
Чжао Хунъинь не знал, сколько именно из этого усвоили те двое.
В одном тексте хорошо сказано: наложница министра боится министра; подчиненный министра зависит от министра.
А значит, они должны слушать его — даже не захотят, а всё равно послушают.
Если в будущем они станут влиятельными людьми, простому народу тоже достанется меньше страданий.
Пока это шло на пользу народу и ему самому, Чжао Хунъинь твердо претворял это в жизнь.
Движению за поднятие производства он дал такой лозунг: избавление от нищеты.
Имея чуть больше зерна, простой народ обретал в смутные времена еще одну капельку надежды на выживание.
Жители уезда Даньшань были потрясены.
Уездных судей они повидали немало, но такого, чтобы с поврежденной головой — встретили впервые.
И всё же каждый простолюдин в уезде Даньшань знал: уездный судья Чжао — действительно хороший чиновник, думающий о народе.
Поэтому, когда раздался барабанный бой в знак подачи жалобы, Чжао Хунъинь ничуть не удивился: народ наконец пробудился, и пришла пора тиранам и угнетателям местных селений воочию увидеть всю силу меня, Чжао Хунъиня.
Чжао Хунъинь поднял голову и с фальшивой улыбкой посмотрел на сидевшего напротив и прибиравшего бумаги Фэн Дао: Ну что, будем разбирать дело, готов ли ты, главный казначей Фэн?
У Фэн Дао внутри всё сжалось. С тех пор как Чжао Хунъинь пришел к власти, он тысячу раз наказывал отцу прекратить прежние грязные дела вроде принуждения порядочных девушек к проституции, ростовщичества и прочих бесчинств, требовал поумерить аппетиты.
Неужели господин ждет удобного случая, чтобы продемонстрировать властность чиновника?
Хочется надеяться, что дело у того, кто бьет в барабан, пустяковое и тратиться особо не придется.
Конечно, тратиться придется деньгами самого уездного судьи Чжао.
То, что столько дней никто не бил в барабан и не взывал о справедливости, вовсе не означало, что в уезде Даньшань царили тишь да благодать, а в политике — кристальная чистота.
Просто все знали: главный казначей Фэн Дао — сын богатейшего человека уезда Фэн Лянцзяня.
В ведении главного казначейства находились зал суда, стража, тюрьмы и многое другое.
Какой же простолюдин отважится подать на них жалобу?
Именно поэтому никто не был настолько глуп, чтобы колотить в барабан для жалоб.
К своему первому судебному разбирательству в новой должности Чжао Хунъинь отнесся со всей серьезностью: он велел судебным приставам пустить внутрь побольше народа и объявить им, что вне зависимости от того, кто нарушил государственные законы, уездный судья Чжао рассудит всё по справедливости, никого не пощадит и непременно защитит интересы простых людей.
В барабан жалоб ударил крепкий кидань. Чжао Хунъинь громыхнул деревянным молотком по столу и вопросил: Кто там внизу?
Вслед за вопросом Чжао Хунъиня двенадцать судебных приставов — по шесть с каждой стороны — дружно выкрикнули: Страшно! Ой как страшно!, принявшись стучать палками оземль для пущей важности.
Сотня зевак, столпившихся у входа в зал, моментально умолкла.
Кидань выпрямился во весь рост и произнес: Мое имя — Чулижи.
По идее, стоило ударить молотку и закричать приставам, как стоящий внизу человек должен был опуститься на колени и вопить о несправедливости. Однако к тому, что кидань не встал на колени, Чжао Хунъинь отнесся с пониманием как человек из современного мира и углубляться в это не стал. В чем твоя жалоба?
Чулижи заявил: Я хочу, чтобы господин судья вернул мне мою невесту!
Фэн Дао бросил взгляд на уездного судью Чжао: надо же, с виду такой солидный и правильный человек, а за спиной проворачивает подобные делишки! Вот уж поистине: лицо разглядишь, а сердце — нет. Как замечательно, похоже, удастся сберечь уйму серебра!
Двенадцать стражей с палками в руках захихикали. Хотя они были профессионалами и обычно не смеялись, если только не могли сдержаться.
Чжао Хунъинь никак не ожидал, что лакомый кусочек чужих сплетен прилетит к нему самому. Он ведь собирался быть хорошим чиновником, дарующим счастье народу — разве мог он позволить кому-то себя очернять? Мгновенно отбросив всю свою доступность и простоту, он рявкнул: Наглец! Почему человек на суде не преклоняет колени перед местным начальством?
Про себя же он подумал: лучше бы тебе встать на колени добровольно, иначе я заставлю тебя это сделать руками стражи.
Чулижи оказался на редкость благоразумным и тут же рухнул на колени, после чего заговорил сам, без новых расспросов Чжао Хунъиня: Мою невесту зовут Юэлидо, мы были помолвлены с давних пор. Неужели это не ты забрал ее из Борделя Цюньфан в наложницы?
Чжао Хунъинь тотчас уставился на Фэн Дао, переполненный сомнений: неужели семья Фэн настолько обнаглела?
Неужели ради того, чтобы испортить мне репутацию, они решили порвать все отношения?
Фэн Дао, только что прикрывавший рот рукой в тайной усмешке, услышав, что речь идет о женихе Юэлидо, в полном оцепенении вытаращил глаза, обиженно посмотрел на Чжао Хунъиня и покачал головой.
Чжао Хунъинь прочел это выражение лица: Фэн Дао показывал, что он здесь абсолютно ни при чем и сам ошарашен куда сильнее самого судьи!
Стоит напомнить, что во всех прошлых династиях три основы и пять постоянств возводились в ранг фундаментальных законов поддержания власти.
Чиновник императорского двора почитался для народа отцом и матерью, а простой народ — его детьми.
При подобной общественной атмосфере любое обвинение со стороны простолюдина в адрес чиновника автоматически расценивалось как посягательство низших на высших.
Каким бы неправым ни был отец, сын не смел на него жаловаться — это считалось сыновней неблагодарностью.
И каким бы неправым ни был сын, отец не имел права отнять у него жену.
Но если отец отнимал жену у сына, это рушило самый уклад морали!
Чжао Хунъинь подумал: к счастью, он еще не притронулся к Юэлидо, а значит, всё еще можно исправить.
Но тут же мысль его сделала поворот: стоп, погодите-ка, я же спас человека из борделя, так с каких это пор благородный поступок превратился в похищение чужой невесты?
Вся соль в том, что в подобных делах спорить бесполезно: даже если ты прав изначально, в итоге окажешься виноват.
Чжао Хунъинь произнес: Чулижи, разве ты не знаешь, что подача жалобы на чиновника приравнивается к отцеубийству? За это полагается пятьдесят ударов тяжелыми палками, и даже если ты выиграешь тяжбу, тебя всё равно сошлют за две тысячи ли. Недоразумение ли всё это?
Чулижи уперся свое: Я спрашиваю лишь об одном: правда ли, что моя невеста Юэлидо была насильно увезена в твой особняк?
Чжао Хунъинь лишился дар речи: ну что за бестолковый человек?
С виду такой здоровяки детина, а выросло только тело, про мозги же он явно забыл.
Мы же свои люди, в конце концов, разве это не бывшая пассия?
Раз уж нашелся один Фэн Дао, то одним Чулижи больше, одним меньше — какая разница.
Разве нельзя было договориться приватно?
Двусторонний выбор, свободная любовь — вы что-нибудь слышали об этом?
Но подобных вещей в зале суда не выскажешь, особенно когда ты — новый начальник, а за происходящим наблюдает больше сотни зевак.
Чжао Хунъинь приказал: Чулижи, раз уж ты пренебрегаешь моими добрыми увещеваниями, мне не остается ничего иного, как поступить строго по закону. Стража, взять этого наглеца, обвинившего уездного судью в похищении девицы, и всыпать ему пятьдесят палок! Живо отправляйтесь в мой особняк за служанкой Юэлидо, пусть предстанет перед судом и очно выведет всё на чистую воду: действительно ли она несчастная девушка, спасенная моим домом из борделя, или же я — развратный чиновник, силой похитивший чужую невесту.
Только после этих слов зеваки наконец прозрели.
Вот оно что! Выходит, господин судья всё это время творил добрые дела, это ведь так гармонировало с его созданным образом.
Похоже, сейчас разыграется сцена воссоединения служанки с ее женихом.
Чжао Хунъинь подумал, что этот парень и впрямь безумно отважен — жаль только, умом не вышел!
Он уже отчетливо слышал глухие удары палок, обрушивавшихся на задницу Чулижи.
О победе в суде, ссылке на две тысячи ли и возвращении Юэлидо нечего было и думать.
Он мог попросту не вынести этих пятидесяти ударов.
Наказание палками у тюремщиков делилось на мягкое и жесткое. Мягкое означало, что шуму много, а арестант остается цел и невредим; при жестком же всё обстояло наоборот: звук раздавался тихий, но человеку так разносили задницу в хлам, что он расставался с жизнью.
Говаривали, будто знаменитое южное блюдо — шарики из говядины с бульоном — изобрел бывший тюремный палач, переквалифицировавшийся в повара, что наглядно демонстрировало всю разрушительную силу этих ударов.
Фэн Дао выскочил следом за судебным приставом, посланным за Юэлидо, и перехватил его на полпути.
Он запретил по-настоящему приводить Юэлидо, велев ему по возвращении лишь доложить, что той не оказалось дома и разыскать ее не удалось.
Фэн Дао мыслил трезво: во-первых, неужели можно заставить этого алчного чиновника Чжао Хунъиня вернуть то, что уже попало ему в пасть? Во-вторых, Юэлидо в степных одеждах да с такой ослепительной красотой — стоило ей только показаться в зале суда, как ни у кого не осталось бы сомнений в том, что Чжао Хунъинь — святой человек.
Любой бы потерял голову при виде такой женщины, а значит, этот детина по имени Чулижи автоматически одержал бы победу.
А за Чжао Хунъинем навечно закрепилась бы дурная слава.
И тогда семья Фэн непременно попала бы у Чжао Хунъиня в черный список.
В зале суда приставам, истязавшим пленника, волей-неволей пришлось мысленно отдать должное стойкости Чулижи: тот потерял сознание от боли, но так и не издал ни единого стона.
Однако продолжать дальше означало бы убить человека, поэтому палачи замедлили темп и перевели взгляд на Чжао Хунъиня с Фэн Дао в ожидании дальнейших указаний.
Как раз в этот момент вернулся пристав, отправленный за Юэлидо, и отрапортовал, что разыскать ее не смогли.
Чжао Хунъинь стукнул колотушкой по столу и зычно объявил: Стоп! Взять нарушителя под стражу, бросить в темницу, а когда сыщется служанка Юэлидо, возобновить слушание. Суд окончен!
Стражники поволокли потерявшего сознание Чулижи в подземную тюрьму, оставив за собой на полу кровавую полосу, вызвавшую новую волну оживленных толков среди толпы.
Чжао Хунъинь прибывал в глубоких сомнениях: если Юэлидо и впрямь решит вернуться в степи, как ему поступить?
Уговаривать ли ее остаться или проводить взглядом?
И впрямь: рыбу съесть не удалось, зато испачкался в тине по самые уши.

Комментарии

Загрузка...