Хань Синь стоял перед воротами императорского дворца. Прижимая к себе Лю Чана, он гордо и бесстрашно смотрел на вершину крепостной стены.
Хань Синь стоял перед воротами императорского дворца. Прижимая к себе Лю Чана, он гордо и бесстрашно смотрел на вершину крепостной стены.
На стене он видел искаженные страхом лица защитников. Их пальцы дрожали, натягивая тетиву арбалетов.
На стене он видел искаженные страхом лица защитников. Их пальцы дрожали, натягивая тетиву арбалетов.
Хань Синь невольно усмехнулся. Налетевший ледяной ветер с шумом затрепал полы его длинного халата, но сам он стоял неподвижно, подобно утесу. Латники на стене в оцепенении разглядывали этого грозного зверя, и в их глазах его фигура казалась куда величественнее и выше крепостных стен.
Хань Синь невольно усмехнулся. Налетевший ледяной ветер с шумом затрепал полы его длинного халата, но сам он стоял неподвижно, подобно утесу. Латники на стене в оцепенении разглядывали этого грозного зверя, и в их глазах его фигура казалась куда величественнее и выше крепостных стен.
В этот миг Хань Синь познал покой, какого не чувствовал уже давно. Вся ярость, горькая обида и глухое раздражение, годами терзавшие его душу, разом испарились без следа.
В этот миг Хань Синь познал покой, какого не чувствовал уже давно. Вся ярость, горькая обида и глухое раздражение, годами терзавшие его душу, разом испарились без следа.
Когда из дворцовых ворот хлынули латники, плотным, ощетинившимся копьями кольцом окружая его, он даже бровью не повел.
Когда из дворцовых ворот хлынули латники, плотным, ощетинившимся копьями кольцом окружая его, он даже бровью не повел.
Строй стражников разомкнулся. Быстрым шагом вперед выступила императрица Люй. Сперва она взглянула на Лю Чана, но тут же перевела тяжелый взгляд на державшего его воина.
Строй стражников разомкнулся. Быстрым шагом вперед выступила императрица Люй. Сперва она взглянула на Лю Чана, но тут же перевела тяжелый взгляд на державшего его воина.
Перед ней больше не было того сломленного, озлобленного и вечно ропщущего на судьбу князя Чу, угасавшего в глухой тоске.
Перед ней больше не было того сломленного, озлобленного и вечно ропщущего на судьбу князя Чу, угасавшего в глухой тоске.
В простом, грубом платье, с небрежно стянутыми в узел волосами, он с дерзкой усмешкой разглядывал императрицу. Будто из небытия вернулся тот самый гордый, презиравший любые приличия юнец из уезда Хуайинь.
В простом, грубом платье, с небрежно стянутыми в узел волосами, он с дерзкой усмешкой разглядывал императрицу. Будто из небытия вернулся тот самый гордый, презиравший любые приличия юнец из уезда Хуайинь.
— Слизняк, — с глубоким презрением бросил Хань Синь. — Убил-то всего одного человека, а выворачивает так, будто полмира вырезал.
— Слизняк, — с глубоким презрением бросил Хань Синь. — Убил-то всего одного человека, а выворачивает так, будто полмира вырезал.
Лю Чан с трудом приоткрыл веки.
Лю Чан с трудом приоткрыл веки.
— Матушка...
— Матушка...
Императрица Люй на миг опешила, и ледяная маска на ее лице дрогнула, а жажда крови слегка утихла.
Императрица Люй на миг опешила, и ледяная маска на ее лице дрогнула, а жажда крови слегка утихла.
— Кого он убил?
— Кого он убил?
— Того, кто подстрекал меня к бунту и выстраивал планы мятежа, — ответил Хань Синь.
— Того, кто подстрекал меня к бунту и выстраивал планы мятежа, — ответил Хань Синь.
Императрица Люй злобно рассмеялась.
Императрица Люй злобно рассмеялась.
— А у маркиза Хуайинь, я гляжу, язык без костей. И откуда в тебе столько дерзости?
— А у маркиза Хуайинь, я гляжу, язык без костей. И откуда в тебе столько дерзости?
Хань Синь расхохотался во весь голос. Он осторожно опустил Лю Чана на землю, затем резким движением рванул ворот халата, обнажая грудь прямо против сердца. С силой хлопнув себя по грудине, он с вызовом произнес:
Хань Синь расхохотался во весь голос. Он осторожно опустил Лю Чана на землю, затем резким движением рванул ворот халата, обнажая грудь прямо против сердца. С силой хлопнув себя по грудине, он с вызовом произнес:
— Вот отсюда!
— Вот отсюда!
Императрица Люй задрожала от гнева, впившись в Хань Синя полным ненависти взором. Тот, ни на миг не отведя глаз, ответил ей таким же ледяным, пронизывающим взглядом.
Императрица Люй задрожала от гнева, впившись в Хань Синя полным ненависти взором. Тот, ни на миг не отведя глаз, ответил ей таким же ледяным, пронизывающим взглядом.
Такого Хань Синя императрица уже видела однажды. В те годы он, облаченный в тяжелый доспех перед лицом, казалось, непобедимого врага, держался точно так же — гордо и непреклонно. Тот грозный образ врезался в память каждого, кто его видел, и стереть его было невозможно. Направленные на него копья латников мелко дрожали. Солдаты побледнели, и ни один из них не решался поднять глаза и встретиться взглядом с опальным маркизом Хуайинь.
Такого Хань Синя императрица уже видела однажды. В те годы он, облаченный в тяжелый доспех перед лицом, казалось, непобедимого врага, держался точно так же — гордо и непреклонно. Тот грозный образ врезался в память каждого, кто его видел, и стереть его было невозможно. Направленные на него копья латников мелко дрожали. Солдаты побледнели, и ни один из них не решался поднять глаза и встретиться взглядом с опальным маркизом Хуайинь.
— Убить, — тихо приказала императрица.
— Убить, — тихо приказала императрица.
Латники вытаращили глаза, их лица исказились гримасами страха и злобы. Они стали медленно, шаг за шагом, подступать к Хань Синю, но в их движениях не было былой уверенности. Сам же военачальник стоял неподвижно, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
Латники вытаращили глаза, их лица исказились гримасами страха и злобы. Они стали медленно, шаг за шагом, подступать к Хань Синю, но в их движениях не было былой уверенности. Сам же военачальник стоял неподвижно, и ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Стойте! — из последних сил крикнул Лю Чан. Опираясь ладонями о холодные плиты, он с трудом приподнялся. — Учитель не замышлял мятеж! Он убил Куай Чэ, который подстрекал его к бунту!
— Стойте! — из последних сил крикнул Лю Чан. Опираясь ладонями о холодные плиты, он с трудом приподнялся. — Учитель не замышлял мятеж! Он убил Куай Чэ, который подстрекал его к бунту!
Императрица Люй прищурилась.
Императрица Люй прищурилась.
— Неужели?
— Неужели?
— Ложь, — отрезал Хань Синь. — Куай Чэ прикончил этот сопляк Лю Чан. А решение поднять бунт принял я сам.
— Ложь, — отрезал Хань Синь. — Куай Чэ прикончил этот сопляк Лю Чан. А решение поднять бунт принял я сам.
— Учитель! — в отчаянии закричал Лю Чан.
— Учитель! — в отчаянии закричал Лю Чан.
Хань Синь с презрением посмотрел на растянувшегося на земле воспитанника.
Хань Синь с презрением посмотрел на растянувшегося на земле воспитанника.
— Я еще не настолько жалок, чтобы спасать свою шкуру благодаря заступничеству сопливого мальчишки.
— Я еще не настолько жалок, чтобы спасать свою шкуру благодаря заступничеству сопливого мальчишки.
— Взять его! — скомандовала императрица.
— Взять его! — скомандовала императрица.
— Постойте!
— Постойте!
На сей раз крикнул не Лю Чан. Из только что остановившейся повозки, тяжело дыша, выскочил Сяо Хэ. Одежда его была в беспорядке, волосы растрепались — очевидно, узнав о происходящем, он мчался сюда во весь опор. С мнением старого канцлера императрица Люй не могла не считаться. Хотя ее лицо потемнело от досады, прерывать его она не стала.
На сей раз крикнул не Лю Чан. Из только что остановившейся повозки, тяжело дыша, выскочил Сяо Хэ. Одежда его была в беспорядке, волосы растрепались — очевидно, узнав о происходящем, он мчался сюда во весь опор. С мнением старого канцлера императрица Люй не могла не считаться. Хотя ее лицо потемнело от досады, прерывать его она не стала.
— Ваше Величество... — Сяо Хэ поспешно подошел к императрице.
— Ваше Величество... — Сяо Хэ поспешно подошел к императрице.
На его лице больше не было привычной мягкой улыбки. Растерянный и запыхавшийся, он преданно смотрел на нее, но не находил нужных слов. Сяо Хэ перевел взгляд на стоявшего поодаль Хань Синя. Тот смотрел на него в ответ.
На его лице больше не было привычной мягкой улыбки. Растерянный и запыхавшийся, он преданно смотрел на нее, но не находил нужных слов. Сяо Хэ перевел взгляд на стоявшего поодаль Хань Синя. Тот смотрел на него в ответ.
Канцлер Сяо был единственным при дворе, кто осмеливался подшучивать над Хань Синем, и единственным другом, которому тот безраздельно доверял. Точно так же Лю Бан когда-то доверял князю Янь.
Канцлер Сяо был единственным при дворе, кто осмеливался подшучивать над Хань Синем, и единственным другом, которому тот безраздельно доверял. Точно так же Лю Бан когда-то доверял князю Янь.
Хань Синь достиг нынешних вершин лишь благодаря Сяо Хэ. В молодости никто не ставил его ни во что. На родине о нем шла дурная слава: нищий, высокомерный, презирающий любые законы приличия. Если Чэнь Пина просто недолюбливали, то над Хань Синем издевались все кому не лень. Но даже унижение, когда его заставили проползти между ног у рыночного торговца, не сломило его строптивый нрав. Он остался прежним.
Хань Синь достиг нынешних вершин лишь благодаря Сяо Хэ. В молодости никто не ставил его ни во что. На родине о нем шла дурная слава: нищий, высокомерный, презирающий любые законы приличия. Если Чэнь Пина просто недолюбливали, то над Хань Синем издевались все кому не лень. Но даже унижение, когда его заставили проползти между ног у рыночного торговца, не сломило его строптивый нрав. Он остался прежним.
Когда Лю Бан ушел в Шу, Хань Синь покинул Чу и примкнул к Хань, но и там его презирали. Хотя Сяхоу Ин разглядел в нем незаурядный талант и представил Лю Бану, сам государь не увидел в чужаке ничего особенного.
Когда Лю Бан ушел в Шу, Хань Синь покинул Чу и примкнул к Хань, но и там его презирали. Хотя Сяхоу Ин разглядел в нем незаурядный талант и представил Лю Бану, сам государь не увидел в чужаке ничего особенного.
Лишь позже, побеседовав с Хань Синем с глазу на глаз, Сяо Хэ понял, что перед ним гений, способный перевернуть мир. Когда Лю Бан выступил в поход, по дороге дезертировали десятки военачальников. И вдруг государю донесли: канцлер Сяо Хэ тоже бежал.
Лишь позже, побеседовав с Хань Синем с глазу на глаз, Сяо Хэ понял, что перед ним гений, способный перевернуть мир. Когда Лю Бан выступил в поход, по дороге дезертировали десятки военачальников. И вдруг государю донесли: канцлер Сяо Хэ тоже бежал.
Лю Бан едва не лишился чувств от горя и обиды. Но вскоре Сяо Хэ вернулся сам. Разгневанный правитель спросил его:
Лю Бан едва не лишился чувств от горя и обиды. Но вскоре Сяо Хэ вернулся сам. Разгневанный правитель спросил его:
— Раз уж ты сбежал, зачем вернулся?
— Раз уж ты сбежал, зачем вернулся?
— Ваш слуга не бежал, — смиренно ответил Сяо Хэ. — Я лишь догонял того, кто ушел.
— Ваш слуга не бежал, — смиренно ответил Сяо Хэ. — Я лишь догонял того, кто ушел.
— И кого же?
— И кого же?
— Хань Синя.
— Хань Синя.
Лю Бан не поверил его оправданиям.
Лю Бан не поверил его оправданиям.
— Сбежало больше десятка генералов, и ты пальцем не шевельнул! А тут бросился в погоню за каким-то безродным Хань Синем? Кто поверит в такую чушь?!
— Сбежало больше десятка генералов, и ты пальцем не шевельнул! А тут бросился в погоню за каким-то безродным Хань Синем? Кто поверит в такую чушь?!
Тогда Сяо Хэ привел Хань Синя и твердо произнес:
Тогда Сяо Хэ привел Хань Синя и твердо произнес:
— Все эти беглые командиры, даже собранные вместе, не стоят его одного! Во всей Поднебесной вам не сыскать второго такого полководца!
— Все эти беглые командиры, даже собранные вместе, не стоят его одного! Во всей Поднебесной вам не сыскать второго такого полководца!
Уступив канцлеру, Лю Бан провозгласил Хань Синя верховным главнокомандующим. С этого дня начался его феноменальный, ошеломляющий путь в военном искусстве. Хань Синь воздвиг недосягаемую вершину в истории военного дела Срединных земель. Позднейшие полководцы взирали на его свершения с благоговением. Большинство могло лишь безнадежно мечтать о подобной славе, и лишь единицы за всю историю холодного оружия дерзали приблизиться к его величию, но превзойти его не удалось никому.
Уступив канцлеру, Лю Бан провозгласил Хань Синя верховным главнокомандующим. С этого дня начался его феноменальный, ошеломляющий путь в военном искусстве. Хань Синь воздвиг недосягаемую вершину в истории военного дела Срединных земель. Позднейшие полководцы взирали на его свершения с благоговением. Большинство могло лишь безнадежно мечтать о подобной славе, и лишь единицы за всю историю холодного оружия дерзали приблизиться к его величию, но превзойти его не удалось никому.
Дружба между ними была в те годы крепка. Канцлер бесконечно ценил Хань Синя и искренне восхищался его гением. Но шло время, и великий полководец превратился в незаживающую рану на сердце как самого государя, так и Сяо Хэ. На плечах первого министра империи лежало слишком много забот. Почему старый друг, с которым они когда-то делили горести и радости, теперь сделался врагом, чья гибель стала неизбежной?
Дружба между ними была в те годы крепка. Канцлер бесконечно ценил Хань Синя и искренне восхищался его гением. Но шло время, и великий полководец превратился в незаживающую рану на сердце как самого государя, так и Сяо Хэ. На плечах первого министра империи лежало слишком много забот. Почему старый друг, с которым они когда-то делили горести и радости, теперь сделался врагом, чья гибель стала неизбежной?
Императрица Люй оставалась спокойной, чуждой той душевной борьбе, что терзала Сяо Хэ. Она знала, что канцлер не станет молить о пощаде для мятежника. Как глава правительства, Сяо Хэ видел ситуацию куда шире и яснее нее. Ведь именно канцлер первым проведал о планах Куай Чэ и даже тайно поспособствовал тому, чтобы заговорщик беспрепятственно добрался до Хань Синя.
Императрица Люй оставалась спокойной, чуждой той душевной борьбе, что терзала Сяо Хэ. Она знала, что канцлер не станет молить о пощаде для мятежника. Как глава правительства, Сяо Хэ видел ситуацию куда шире и яснее нее. Ведь именно канцлер первым проведал о планах Куай Чэ и даже тайно поспособствовал тому, чтобы заговорщик беспрепятственно добрался до Хань Синя.
Сяо Хэ долго стоял молча, погруженный в свои мысли. Наконец он медленно подошел к Хань Синю и заботливо поправил его распахнутый ворот.
Сяо Хэ долго стоял молча, погруженный в свои мысли. Наконец он медленно подошел к Хань Синю и заботливо поправил его распахнутый ворот.
— Стоило мне примириться с мыслью о неминуемой смерти, как я почувствовал, будто выбрался из вязкой трясины, — негромко произнес Хань Синь. — Все, что прежде казалось темным и непонятным, вдруг предстало передо мной в истинном свете... Скажи, канцлер, это ты решил меня убить?
— Стоило мне примириться с мыслью о неминуемой смерти, как я почувствовал, будто выбрался из вязкой трясины, — негромко произнес Хань Синь. — Все, что прежде казалось темным и непонятным, вдруг предстало передо мной в истинном свете... Скажи, канцлер, это ты решил меня убить?
— Да, я, — Сяо Хэ не стал увиливать. — Твоя смерть необходима для Поднебесной. Всего одно твое слово — и Чэнь Си поднял мятеж. Знаешь ли ты, что творит его войско в землях Чжао и Дай? Они грабят и режут мирный люд! Сотни тысяч крестьян лишились крова и бежали куда глаза глядят. С северных рубежей без конца шлют отчаянные просьбы о хлебе. Чэнь Си отобрал у несчастных последнее зерно. Поля, которые мы с таким трудом распахали и засеяли, снова заброшены и зарастают бурьяном...
— Да, я, — Сяо Хэ не стал увиливать. — Твоя смерть необходима для Поднебесной. Всего одно твое слово — и Чэнь Си поднял мятеж. Знаешь ли ты, что творит его войско в землях Чжао и Дай? Они грабят и режут мирный люд! Сотни тысяч крестьян лишились крова и бежали куда глаза глядят. С северных рубежей без конца шлют отчаянные просьбы о хлебе. Чэнь Си отобрал у несчастных последнее зерно. Поля, которые мы с таким трудом распахали и засеяли, снова заброшены и зарастают бурьяном...
Канцлер говорил спокойно, но на его глаза наворачивались слезы.
Канцлер говорил спокойно, но на его глаза наворачивались слезы.
— Твоя гордыня погубила сотни тысяч безвинных душ, — дрожащим голосом продолжил Сяо Хэ. — Если война затянется, начнется страшный голод. Сколько еще людей погибнет в муках? Поднебесная истощена, она больше не вынесет твоих амбиций. Последние годы я не знал сна ни одной ночи. Сколько сил, сколько крови было положено, чтобы жизнь в стране хоть немного наладилась... Пойми, я не могу безучастно смотреть, как вы снова ввергаете мир в хаос и разруху. Ты ведь не держишь на меня зла?
— Твоя гордыня погубила сотни тысяч безвинных душ, — дрожащим голосом продолжил Сяо Хэ. — Если война затянется, начнется страшный голод. Сколько еще людей погибнет в муках? Поднебесная истощена, она больше не вынесет твоих амбиций. Последние годы я не знал сна ни одной ночи. Сколько сил, сколько крови было положено, чтобы жизнь в стране хоть немного наладилась... Пойми, я не могу безучастно смотреть, как вы снова ввергаете мир в хаос и разруху. Ты ведь не держишь на меня зла?
— Не держу, — мягко ответил Хань Синь. — Вовсе нет... Только ворот ты мне так и не поправил.
— Не держу, — мягко ответил Хань Синь. — Вовсе нет... Только ворот ты мне так и не поправил.
— Ах, верно, руки дрожат от волнения. Не обессудь, — Сяо Хэ бережно разгладил ткань на плечах друга. — Какое красивое платье. Почему ты никогда не надевал его прежде?
— Ах, верно, руки дрожат от волнения. Не обессудь, — Сяо Хэ бережно разгладил ткань на плечах друга. — Какое красивое платье. Почему ты никогда не надевал его прежде?
— Я берег его для своих похорон, — Хань Синь ласково коснулся подола. — Взгляни на этот узор. Жена вышила для меня этого феникса. Правда, хорош?
— Я берег его для своих похорон, — Хань Синь ласково коснулся подола. — Взгляни на этот узор. Жена вышила для меня этого феникса. Правда, хорош?
Сяо Хэ дрожащими руками окончательно привел в порядок платье Хань Синя, затем вытер набежавшие слезы, отступил на пару шагов и снова окинул друга взглядом. Удовлетворенно кивнул — теперь все было чин чинарем.
Сяо Хэ дрожащими руками окончательно привел в порядок платье Хань Синя, затем вытер набежавшие слезы, отступил на пару шагов и снова окинул друга взглядом. Удовлетворенно кивнул — теперь все было чин чинарем.
— Вели принести мне вина, немного еды и меч, — попросил Хань Синь.
— Вели принести мне вина, немного еды и меч, — попросил Хань Синь.
— Пойдем, — кивнул Сяо Хэ. — Я разделю с тобой эту трапезу.
— Пойдем, — кивнул Сяо Хэ. — Я разделю с тобой эту трапезу.
— Погоди... А где этот паршивец Лю Чан? — Хань Синь удивленно огляделся по сторонам.
— Погоди... А где этот паршивец Лю Чан? — Хань Синь удивленно огляделся по сторонам.
Там, где только что лежал изнемогающий царевич, теперь никого не было.
Там, где только что лежал изнемогающий царевич, теперь никого не было.
На протяжении всего разговора императрица Люй не проронила ни слова. Она лишь молча и холодно наблюдала, как прощаются два старых друга.
На протяжении всего разговора императрица Люй не проронила ни слова. Она лишь молча и холодно наблюдала, как прощаются два старых друга.
***
***
— Брат, спаси учителя! Он больше никогда не поднимет мятеж... Брат, умоляю тебя, спаси его! Он все понял, он раскаялся...
— Брат, спаси учителя! Он больше никогда не поднимет мятеж... Брат, умоляю тебя, спаси его! Он все понял, он раскаялся...
Лю Ин с тяжелым сердцем смотрел на бьющегося в лихорадке и горько плачущего на постели брата. Его душа разрывалась от сомнений.
Лю Ин с тяжелым сердцем смотрел на бьющегося в лихорадке и горько плачущего на постели брата. Его душа разрывалась от сомнений.
— Хорошо, — наконец глухо произнес он. — Я спасу его.
— Хорошо, — наконец глухо произнес он. — Я спасу его.

Комментарии

Загрузка...