Глава восемнадцатая. Испытание старого отшельника
Один
Павильон Чэнхуан в Ханчжоу возвышается на горе Ушань, являясь самой высокой точкой древнего города. Если подниматься сюда от самого подножия по каменным ступеням, то древние камфорные деревья по обе стороны тропы укроют путника от солнца, словно гигантский полог; возраст самых старых из них перевалил за восемь веков. Шагая под их сенью, Линь Ифань словно «видел» подземное сплетение корней каждого дерева – их главные стержни глубоко вросли в расщелины скалы, а боковые побеги переплелись между собой, уподобившись бесчисленным крепко сжатым рукам. Эти деревья повидали слишком много династий и судеб; они хранят молчание, но запечатлели в своих годовых кольцах абсолютно всё.
В полдень Линь Ифань добрался до вершины. Павильон Чэнхуан представлял собой трехъярусное сооружение с загнутыми кверху краями крыш, серой черепицей и алыми колоннами. Над входом красовалась доска с вырезанными четырьмя иероглифами: «Всепроникающее озарение».
Стоя на платформе перед павильоном, он окидывал взглядом раскинувшийся внизу Ханчжоу. Озеро Сиху лежало посреди города подобно зеркалу, а дамбы Суди и Байди казались на его глади двумя тонкими нитями. Вдалеке река Цяньтанцзян белой лентой извивалась, устремляясь к морю. Еще дальше его Искра улавливала приближение к Нанкайскому жёлобу – там накапливалось напряжение, и тикал невидимый отсчет времени. Он глубоко вдохнул.
─ Молодой человек, а ты пришел, ─ раздался из глубины павильона голос Чэнь Шоучжоу.
Линь Ифань обернулся и увидел выходящего из полумрака старика. Сегодня тот обошелся без тропы-костыля, сменив ее на свежий бамбуковый посох изумрудного цвета. На нем была надета распашная рубашка цвета лунного света, с безупречно чистыми воротником и манжетами, на которых не оседало ни пылинки. Седые волосы старик подобрал на затылке деревянной шпилькой, открывая точеное, худощавое, но вовсе не выглядящее дряхлым лицо.
─ Старейшина Чэнь, ─ слегка приложив кулак к ладони, поприветствовал его Линь Ифань.
Чэнь Шоучжоу окинул его оценивающим взглядом, задержавшись на пару секунд на груди юноши. Линь Ифань знал, на что тот смотрит – на Искру. Чэнь Шоучжоу был способен ощутить ее присутствие, и это был первый раз, когда они столкнулись с этим лицом к лицу. ─ Сгусток энергии внутри тебя стал сильнее больше чем вдвое по сравнению с нашей встречей в метро, ─ в голосе Чэнь Шоучжоу прозвучала легкая нотка изумления. ─ Старик посвятил практике шестьдесят лет, чтобы накопить нынешнюю духовную мощь. Ты же преодолел путь половины моей жизни всего за неделю. Никто в это не поверит, если рассказать.
─ Стечение обстоятельств.
─ Обстоятельства? ─ Чэнь Шоучжоу усмехнулся, и в этой улыбке не было и тени насмешки – лишь та старческая мягкость, с которой смотрят на молодежь. ─ Ты думаешь, удача валится с небес? Я в твои годы тоже так полагал. А после понял: так называемое стечение обстоятельств наступает лишь тогда, когда ты к нему готов. Готов всю жизнь – а оно не идет; сдаешься – и вот оно тут как тут. Но ты не такой. Ты начал готовиться задолго до того, как оно явилось. Вся твоя жизнь вела к этому моменту. ─ Он сделал паузу. ─ Пойдем в задние горы. Здесь слишком много праздных зевак.
Они вышли через боковую дверь павильона Чэнхуан и направились по узкой каменной тропинке вглубь горы. Дорогу обступали густые бамбуковые заросли; листва шелестела на ветру, а сквозь прорези крон на землю падали мириады дрожащих светлых пятен. Воздух пропитался ароматом прелой земли и зелени, смешанным с едва уловимым, незнакомым Линь Ифаню тончайшим благоуханием – не цветочным, а присущим самому бамбуку.
Пройдя около полукилометра, они очутились на уединенной поляне. По центру возвышался естественный каменный стол с высеченной на нем шахматной доской, клетки которой отполировали до блеска. Вокруг росли исполинские стираксовые деревья с ярко-зеленой листвой. Никаких туристов, лишь шум ветра, гуляющего в кронах.
─ Давай здесь, ─ Чэнь Шоучжоу прислонил бамбуковый посох к каменному столу и опустился на землю, скрестив ноги. Он похлопал по месту напротив себя. ─ Садись.
Линь Ифань устроился напротив; прохлада каменной плиты передалась сквозь ткань одежды.
Старик не спешил заговорить. Он всматривался в Линь Ифаня так, словно перед ним лежало еще не законченное глиняное изделие – форма уже угадывалась, контуры проступили, но глазурь еще не легла, а обжиг предстоял впереди. Молчание затянулось секунд на тридцать.
─ Скажи мне, юноша, что в самосовершенствовании главное?
Линь Ифань задумался: ─ Духовная стойкость?
─ Нет, ─ Чэнь Шоучжоу выставил два пальца. ─ Первое – это «сокрытие», второе – «явление». Что прятать? Прячь свою ци, прячь свои замыслы, прячь свои козыри. Что являть? Являй то, что должно, позволяя другим видеть лишь то, что ты сам им разрешишь. ─ Он убрал пальцы. ─ Твоя беда сейчас в том, что ты совершенно не умеешь прятаться. Твое биополе фонит подобно пятисотваттной лампочке, и любой практик в радиусе пяти километров чувствует тебя. Это крайне невыгодно. Прилив духовной энергии только начался, пробужденных пока мало, но со временем их станет больше. Среди них найдутся как доброжелатели, так и те, кто затаил злобу или зарится на твои способности.
─ Значит, мне нужно научиться скрывать ауру.
─ Верно. Но не прятать ее постоянно, а делать это избирательно: скрывать, когда нужно, и показывать, когда требуется. ─ Чэнь Шоучжоу извлек из-за пазухи какой-то предмет и положил его на каменный стол.
Темно-зеленый нефрит размером с ладонь, с крошечным отверстием на верхнем крае, в которое была вдета красная нить. По центру вырезан иероглиф «Дао», выполненный стилем чжуаньшу. Края пластины покрывала сеть мелких трещин – не свежих, а оставленных бегом времени. Именно этот артефакт Линь Ифань ранее обнаружил с помощью навыка материализации мыслей.
─ Нашли? – Линь Ифань, впрочем, и так всё знал, но решил спросить.
─ Нашел. Вытащил из той стопки картонных коробок по твоему адресу, ─ в глазах Чэнь Шоучжоу плескалась сложная смесь чувств: облегчение и тоска. ─ Я искал ее тридцать лет. Перед смертью учитель завещал мне: «Нефрит в Ханчжоу, и тот, кто обретет его, унаследует истинное учение Гуйюань». Реликвия передавалась из поколения в поколение бессчетное число раз. Кто бы мог подумать, что ее обнаружу именно я. И уж тем более не ожидал, что поможет мне в этом не собрат по практике, а... ─ он бросил взгляд на Линь Ифаня. ─ ...программист.
Уголки губ Линь Ифаня чуть приподнялись, но поправлять старика он не стал.
Чэнь Шоучжоу перевернул нефрит. На обратной стороне красовались мелкие строчки текста; буквы казались крошечными, однако Искра Линь Ифаня автоматически увеличила их. Он «прочел» выгравированное:
«Постигший Гуйюань усмиряет шесть чувств и обращает взор к истинной природе. Ци зарождается из пустоты, воля исходит изнутри. Своим сердцем соединись с сердцем небес. Своей волей управляй волей небес. Сокрытие – не сокрытие, явление – не явление. Зримое – не зримое, скрытое – не скрытое».
Смысл первых строк он улавливал с трудом, но финальное изречение про сокрытие и явление оставалось для него темным.
─ Это суть канона техники «Гуйюань-цзюэ», ─ пояснил Чэнь Шоучжоу. ─ Сегодня я обучу тебя первой ступени – «технике сокрытия ци». Она не слишком сложна, но требует предельно отчетливого восприятия собственной ци. А оно у тебя есть. ─ Он постучал указательным пальцем себе по груди. ─ Точка концентрации твоей ци находится здесь. Почувствуй ее, а затем силой мысли заставь уплоститься, словно превращаешь шар света в тонкий лист бумаги.
Линь Ифань закрыл глаза, погружая сознание в глубины Искры. Та пульсировала в груди с ровной частотой, излучая стабильный свет. Он попытался вообразить, как она сплющивается – не уменьшается в размерах, а меняет форму, переходя из сферы в диск. Искра качнулась и начала медленно видоизменяться. Круглая форма прижалась, превратившись в эллипсоид, а затем расплатилась в плоский диск, напоминающий монету.
Показатель нарциссизма остался прежним. Никаких затрат энергии, чистое изменение формы.
─ Готово, ─ Линь Ифань открыл глаза.
Брови Чэнь Шоучжоу дернулись. ─ Ты... уже всё? ─ в его голосе звучало неподдельное изумление. ─ У меня на освоение этой ступени ушло три месяца.
─ Я просто сплющил ее.
─ Не просто сплющил. Твое поле... я больше его не ощущаю, ─ Чэнь Шоучжоу протянул правую руку, совершая в воздухе плавное движение, будто касаясь чего-то невидимого. ─ Твоя аура из пятисотваттной лампы превратилась в... светлячка. Она не исчезла, она сжалась. Ты вдавил львиную долю ци внутрь тела, оставив снаружи лишь мизерную капельку для маскировки.
Линь Ифань опустил взгляд на грудь. Внешне ничего не изменилось, но Искра действительно обрела дискообразную форму, припав изнутри к кости грудины подобно незаметному панцирю. Он попытался сделать диск еще тоньше, и Искра послушно истончилась, превратившись в тончайший листок. В этот момент до него дошло внешнее эхо – не он сканировал окружающих, а они его: чуткие сенсоры пробужденных, практиков и людей с даром восприятия, разбросанных по всему городу, скользнули по нему своими щупальцами и не зафиксировали ровным счетом ничего. Он превратился в камень, в потухший светильник.
─ Хорошо, ─ Чэнь Шоучжоу опустил ладонь. ─ Техникой сокрытия ци ты овладел. Больше мне нечему тебя учить.
─ Так просто?
─ Для тебя просто. Для других – нет, ─ старик поднял нефрит и спрятал его за пазуху. ─ Ты не обычный практик, ты – переродившийся. Память и умения прошлой жизни вновь пробуждаются в тебе. Технику сокрытия ты знал в прошлых воплощениях, сейчас ты ее просто вспомнил.
Линь Ифань не стал возражать. Понятие «прошлая жизнь» казалось ему чуждым, но само ощущение «воспоминания» было подлинным. Стоило Чэнь Шоучжоу сказать про сплющивание, как Искра сама подсказала нужный образ. Не учеба – именно припоминание. Словно с велосипедом: раз научившись кататься в детстве, можно не садиться на него десяток лет, но стоить вновь оказаться в седле, как равновесие восстанавливается само собой.
Два
─ Основам сокрытия научил, ─ Чэнь Шоучжоу поднялся, взял посох и направился к стоящему у каменного стола стираксу. ─ А теперь я намерен проверить твое внутреннее состояние.
─ Что именно проверить?
─ Твою реакцию на проявление враждебности, ─ старик развернулся и легко стукнул бамбуковым посохом о землю. От этого простого тычка у Линь Ифаня мгновенно зашевелились волосы на затылке.
Дело было не в холоде – это было интуитивное ощущение: аура старика переменилась. Только что перед ним стоял доброжелательный наставник, а теперь – обнаженный меч. Посох перестал быть куском бамбука, обратившись в острое орудие, готовое в любой момент пронзить ему грудь. Уровень развития Чэнь Шоучжоу составлял ранг C, превосходя Линь Ифаня на две ступени. Это значило, что старик мог делать то, что было недоступно самому Линь Ифаню – например, напрямую вмешиваться в чужую нервную систему.
─ Старейшина Чэнь... ─ начал было он.
─ Замолчи, ─ голос Чэнь Шоучжоу утратил мягкость, став низким и леденящим. ─ Ты думаешь, я и впрямь пришел лишь наставлять тебя? Я здесь, чтобы испытать тебя от лица всего сообщества практиков. Ты переродившийся, но ты же можешь оказаться и бедствием. В мире практиков есть старая истина: «Переродившийся расплачивается в нынешней жизни за долги прошлой». Знаешь ли ты, что творило твое прежнее «я»? Не знаешь. И я не знаю. Но я точно знаю одно: если ты не сумеешь обуздать собственные силы и разум, то обернешься катастрофой, превосходящей любое землетрясение.
Посох снова стукнул о землю. Линь Ифань почувствовал, как со всех сторон на него давит волна давления – не физического свойства, а ментального гнета. Словно на плечи опустилась невидимая гора, отчего дыхание стало поверхностным, пульс участился, а сознание затуманилось. Показатель нарциссизма на интерфейсе задрожал: 175→172→168. Значение стремительно падало.
─ Мощь твоей силы огромна, но пользоваться ею ты не умеешь, ─ доносился сквозь давящую пелену далекий голос старика. ─ Стоит столкнуться с реальной враждебностью, как твой показатель падает. Почему? Да потому, что твоя уверенность в себе зиждется на иллюзии, будто весь мир крутится вокруг тебя. Но стоит миру повернуться к тебе врагом, как твой центр тяжести рушится. Ты способен принимать лишь добро, но бессилен перед злобой.
Стиснув зубы, Линь Ифань попытался дать отпор. Он потянулся к Искре, желая применить искривление реальности против чужого давления. Однако под прессингом Искра вновь раздулась в шар, и вернуть ей плоскую форму не удавалось. Техника сокрытия ци дала сбой, и его поле снова засияло пятисотваттной лампой.
─ Запаниковал? ─ в голосе Чэнь Шоучжоу прорезалась насмешка. ─ Встретившись с враждебностью, ты растерялся, а растерявшись, выставил наружу всю свою энергию. Это показуха, а не истинная мощь.
Сделав глубокий вдох, Линь Ифань постарался побороть спешку. Он медленно уплощил Искру – на сей раз не рывком, а окутав её сознанием, словно придавливая двумя руками светящийся кусок мягкой глины, плавно и неуклонно опуская его вниз. Давление напирало со всех сторон, но обе мысленные «руки» не ослабляли хватки.
Искра сплющилась, вновь превратившись в диск.
Поле снова растворилось в тишине.
Враждебность старика мгновенно испарилась. Ледяное выражение сошло с его лица, и он снова превратился в добродушного наставника.
─ Недурно, ─ кивнул он. ─ Столкнувшись со злобой, ты не стал отвечать еще большей злобой, а удержал себя в равновесии и сперва спрятал ауру. Это правильно. Когда к тебе подступает враг, твоей первой реакцией должно быть не желание «дать сдачи», а стремление понять, почему он враждует. Разглядишь причину – решишь, как ответить.
Тяжело дыша, Линь Ифань стоял с мокрым от пота лбом.
─ Эта враждебность... была лишь игрой? – с трудом выдавил он.
─ Сейчас я лишь притворялся, ─ ответил Чэнь Шоучжоу. ─ Но впереди тебя ждет настоящая ненависть. В тот день вспомни сегодняшнее ощущение.
Утерев пот, Линь Ифань чувствовал, как голос все еще звучит напряженно: ─ И это ты называешь испытанием?
─ Испытание состоит из трех ступеней. Первая проверяла, способен ли ты быстро овладеть техникой сокрытия. Ты справился. Вторая – твое внутреннее состояние под прессингом враждебности. Тоже справился, пусть и с трудом. А третья... ─ старик бросил взгляд на небо, где солнце уже клонилось к закату. ─ Третья ступень: я отведу тебя к одному человеку.
─ К кому?
─ К тому самому, кто прислал тебе личное сообщение. К Чэньмо де Гуаньцэчжэ.
Три
Чэньмо де Гуаньцэчжэ.
Пальцы Линь Ифаня невольно сжались. Тот самый таинственный пользователь на форуме о сверхъестественном, что оставлял посты и присылал предупреждения в личку с требованием «удалить тему» и ссылкой на то, что «время еще не пришло». Тот самый неуловимый субъект, чей IP-адрес обрывался где-то в Исландии и чьи навыки контрразведки поражали воображение. И Чэнь Шоучжоу был с ним знаком.
─ Кто он? – спросил Линь Ифань.
─ Он не «человек», ─ Чэнь Шоучжоу тщательно подбирал слова. ─ Он... информационная сущность. Вроде твоего предшественника Администратора, но не Администратор. Он – Наблюдатель. Наблюдатель, переживший крушение прошлой космической эры. ─ Сделав паузу, он добавил: ─ Половина моих успехов в достижении ранга C принадлежит ему. Он многому меня научил.
Линь Ифань вспомнил последние слова Гуаньсин-цзы про «сущность, пережившую предыдущую космическую эру». Чэньмо де Гуаньцэчжэ был как раз из таких. Судя по всему, он не собирался его поглощать, а напротив, искал сотрудничества.
─ Где он?
─ Здесь, в Ханчжоу. Ждет тебя.
Повернувшись, старик зашагал по тропинке в самую чащу задних склонов. Линь Ифань последовал за ним; глухие удары бамбукового посоха о каменные плиты звучали в безмолвном лесу особенно отчетливо.
Прошагав минут двадцать, они миновали точку, где тропа окончательно пропала, уступив место заросшей дикими травами тропинке. Деревья сплотились еще плотнее, вокруг стемнело. В этом сумраке Искра Линь Ифаня обеспечивала даже лучшую видимость – он «видел» корневую систему каждого дерева, траектории ползущих под опавшей листвой насекомых и микроскопические воздушные вихри, порождаемые пробегающими по ветвям порывами ветра.
Чэнь Шоучжоу остановился перед отвесной каменной стеной, густо оплетенной диким плющом, который полностью скрывал ее истинный облик. Старик раздвинул ветви, обнажая узкий каменный проход. Дверь была мала – ровно на одного человека, а над ее притолокой высечен символ: круг с точкой посередине. Круг символизировал Вселенную, точка – Наблюдателя.
─ Войди, ─ Чэнь Шоучжоу отступил в сторону, пропуская Линь Ифаня вперед.
Тот пригнулся и шагнул в проем. За дверью обнаружился узкий сырой и прохладный коридор, по каменным стенам которого стекали капли воды. В конце туннеля открывалась небольшая каменная келья площадью около двадцати квадратных метров. В центре стоял каменный стол с тускло горящей масляной лампой, чей слабый огонек едва освещал пятачок пространства. Стены сплошь покрывали высеченные знаки и письмена, одно из которых Искра Линь Ифаня автоматически просканировала.
Это были не иероглифы и вообще не человеческая письменность. Символы передавали чистый смысл, напоминая те «комментарии», что он ранее видел в исходном коде Вселенной. Значение гласило: «Наблюдатель не вмешивается в наблюдаемую систему, но само присутствие Наблюдателя служит ее краевым условием».
─ Ты пришел, ─ раздался голос из темноты кельи. Звук исходил не из уст, а звучал отовсюду сразу, будто вибрировал сам воздух.
Линь Ифань перевел взгляд на источник. В самом дальнем углу комнаты клубилась темная тень. У нее не было фиксированных очертаний: временами она напоминала человеческий силуэт, порой расплывалась туманным облаком, а порой казалась просто провалом в пустоте. Однако в центре этой тени мерцали две точки – не глаза, а «точки наблюдения», напоминавшие объективы вечно включенных камер.
─ Чэньмо де Гуаньцэчжэ? – спросил Линь Ифань.
─ Это мой позывной на вашем форуме. У моего истинного бытия нет имени. Имена – людское изобретение, они мне ни к чему, ─ голос звучал ровно, безэмоционально, словно зачитывался загодя написанный текст. ─ Но я не против, если ты станешь звать меня Наблюдателем.
Чэнь Шоучжоу затворил за Линь Ифанем каменную дверь. В келье остались лишь свет масляной лампы и сгусток темной тени.
─ Наблюдатель, я привел его, ─ старик приблизился к каменному столу и опустился на пол. ─ Я посторожу снаружи. ─ Бросив на Линь Ифаня долгий взгляд, он вышел прочь и закрыл за собой тяжелую створку.
В каменной келье остались только Линь Ифань и та тёмная сень.
Ч
─ Присядь, ─ голос Наблюдателя раскатился под сводами кельи.
Линь Ифань не сел. Он остался стоять перед каменным столом, упершись в его край ладонями и вглядываясь в сгусток мрака.
─ Ты дожил до наших дней из предыдущей космической эпохи? – спросил он.
─ Слово «дожил» здесь не совсем точное. У меня нет ни жизни, ни смерти. Я просто «продолжаю существовать», ─ две светящиеся точки в тени едва заметно качнулись. – Когда завершался прошлый космический цикл, все материальные формы были сброшены к исходным настройкам. Но определенные структуры информационной природы, если они обладали достаточной стабильностью, сумели пережить этот сброс. Я – одна из них.
─ Что ты такое? – прямо спросил Линь Ифань.
─ Я – остаточное сознание первого Наблюдателя, ─ в тоне Наблюдателя не было ни малейшего колебания. – До того как вселенной придали форму программного кода, прежде чем материя и энергия разделились, пробудилось самое первое сознание. Оно зафиксировало саму суть бытия: оно увидело, что существует, и благодаря этому само существование превратилось в неоспоримый факт. То первоначальное сознание и стало первым Наблюдателем. Впоследствии оно породило бесчисленное множество других: Администраторов, Корректировщиков, Летописцев и таких вот Молчунов, как я. Моя обязанность – не вмешиваться, а лишь вести учет. Но на сей раз я делаю исключение. Потому что ты – особенный Администратор.
─ В чем именно моя особенность?
─ Все сто тридцать шесть Администраторов, что были до тебя, вышли из среды практикующих духовное совершенствование. У них уходили десятилетия, а то и века на то, чтобы достичь твоего уровня. Ты же справился всего за неделю. И дело вовсе не в том, что твой природный дар превосходит их способности. Просто твоя «базовая система» устроена иначе. Их могущество опиралось на «высшее мастерство» – накопление энергии посредством духовных практик и переписывание реальности с ее помощью. Твоя же сила зиждется на «вере» – энергия не нужна, требуется лишь вера. Это две совершенно разные парадигмы.
Линь Ифань на мгновение задумался, переваривая услышанное. ─ Значит, сама система существует ради того, чтобы дождаться Администратора, работающего в парадигме веры?
─ Можно и так сказать. Система постоянно эволюционирует. Каждый из прежних Администраторов привносил в нее частичку собственных уникальных черт. Твой предшественник Гуаньсин-цзы пожертвовал собой ради «самопожертвования» – он отказался от вознесения, предпочел архивацию и оставил свое сознание в системе в качестве ориентира. Тот, кто был до него, принес «баланс» – научился находить грань между вмешательством и невмешательством. Еще раннее воплощение оставило в наследство «сопереживание» – способность разделять чувства других живых существ. Все эти качества слились воедино, породив тебя. Ты – наследник ста тридцати шести жизней.
Линь Ифань оторвал руки от каменного стола и прижал ладонь к груди. Искра мерцала внутри ровнее и теплее, чем прежде. Теперь он понял, зачем существовала та короткая строчка «ARC». Не ради мольбы о помощи – ради благодарности.
─ Ты позвал меня сюда не только для того, чтобы поведать обо всем этом? – спросил Линь Ифань.
─ Верно, ─ тень Наблюдателя качнулась. – Я хочу предупредить тебя: у тебя почти не осталось времени. Речь не об обратном отсчете, речь о твоей «человечности».
─ Что это значит?
─ С каждым приростом значения нарциссизма на каждую сотню единиц твоя человечность будет убывать на один процент. Она не исчезнет в одночасье – процесс этот будет медленным, неотвратимым и незаметным. Когда показатель твоего нарциссизма достигнет тысячи, ты перестанешь быть полноценным человеком. Восприятие эмоций притупится, боль и радость покажутся блеклыми. Границы твоего «я» размоются настолько, что ты утратишь способность отличать себя от остального мира. А когда значение перешагнет отметку в десять тысяч, ты окончательно потеряешь индивидуальное сознание и превратишься в локальный узел вселенского разума. Ты окажешься «везде», но этим «везде» будешь ты сам.
Пальцы Линь Ифаня невольно сжались.
─ Вот почему прежний Администратор решил вознестись. Не потому, что достиг вершины мастерства, а потому, что его нарциссизм подошел к пороговому значению. Он не пожелал терять свое «я», поэтому выбрал архивацию – сжатие разума до состояния доступных лишь для чтения данных, вместо того чтобы раствориться в космосе, ─ голос Наблюдателя оставался бесстрастным. – Тебе тоже предстоит сделать этот выбор. Архивироваться или рассеяться. Третьего не дано.
─ А как же материализация мыслей? Нельзя ли с помощью этой способности остановить процесс?
─ Нельзя. Ибо стирание индивидуальности – не внешнее обстоятельство, а сама природа твоего существования. Чем больше твоя сила, тем больший простор твоему «я» приходится уступать «миру». Это обмен. Отказаться от него нельзя.
Линь Ифань погрузился в молчание.
Он вспомнил Чжоу Ваньтин, вспомнил Су Муцин, вспомнил Сяо Чэня и Чжао Уцзи. Он не хотел терять способность чувствовать их присутствие – слезы Чжоу Ваньтин, доверие Су Муцин, восторженное восхищение Сяо Чэня, перемены в Чжао Уцзи. Эти эмоции служили для него якорями. Без них он превратился бы в бездумную программу, наделенную колоссальными полномочиями, но лишенную всякого ориентира.
─ Если я изберу архивацию, мое сознание, подобно разуму Гуаньсин-цзы, останется внутри системы?
─ Да. Но ты не сможешь выбрать момент для архивации по своему усмотрению. Когда значение нарциссизма дойдет до тысячи, система предоставит тебе шанс сделать выбор. При достижении десяти тысяч окно возможностей закроется. Решение придется принять в промежутке между тысячей и десятью тысячами.
─ И какова протяженность этого временного окна?
─ Все зависит от темпов роста твоего нарциссизма. Судя по нынешней скорости, около... тридцати дней.
Тридцать дней. Ровно через месяц с сегодняшнего дня показатель его нарциссизма достигнет десяти тысяч. К тому моменту окно закроется, и ему придется либо архивироваться, превратившись в архивные данные, либо рассеяться, став частицей вселенского разума. Что бы он ни выбрал, он безвозвратно утратит саму личину Линь Ифаня.
─ Я понял, ─ голос Линь Ифаня звучал ровно. – Спасибо, что открыл мне глаза.
Масляная лампа в глубине каменной комнаты качнулась, и язычок пламени то взметнулся вверх, то резко уменьшился.
─ Старик должен напомнить тебе кое о чем, ─ раздался из-за каменной двери голос Чэнь Шоучжоу; он не стал входить, но, очевидно, слышал весь разговор. – То «иссушение человечности», о котором толкует Наблюдатель, вовсе не превращает тебя в холодную, бездушную машину. Оно переводит тебя из состояния «малого я» в состояние «великого я». «Малое я» – это отдельный человек по имени Линь Ифань, а «великое я» охватывает собой куда более обширное бытие, частью которого тот же Линь Ифань и является. Ты останешься собой, просто твои границы станут шире.
Линь Ифань повернулся и толкнул тяжелую каменную дверь. Солнечный свет хлынул снаружи, заставив его прищуриться.
П
На обратном пути с горы Чэнь Шоучжоу шел впереди, прощупывая дорогу бамбуковым посохом, а Линь Ифань следовал за ним следом.
─ Старейшина Чэнь, вы совершенствуетесь уже шестьдесят лет – каков примерно ваш показатель нарциссизма? – поинтересовался Линь Ифань.
─ Старик понятия не имеет, что за зверь такой – этот нарциссизм. Но если мерить твоей меркой, пожалуй, около пяти сотен, ─ не оборачиваясь, бросил Чэнь Шоучжоу. – Шестьдесят лет на пятьсот единиц. А ты за одну неделю добрался до ста семидесяти пяти. Дело тут вовсе не в одаренности, а в эпохе. Прилив духовной энергии начался, и порог для пробуждения стал ниже. Ты родился в удачное время.
─ Или в неудачное, ─ возразил Линь Ифань. – Обратный отсчет, землетрясения, истончение человечности.
─ Добро и зло всегда идут рука об руку, ─ старик остановился под раскидистым древним камфорным деревом и обернулся. – Прибыли. Дальше ступай один, старик провожать тебя не станет.
Линь Ифань уже отчетливо видел лежавший у подножия горы город. Озеро Сиху под лучами полуденного солнца отливало белесой гладью, напоминая огромное зеркало. Вдалеке, в устье реки Цяньтанцзян, морская вода смешивалась с речной, образуя размытую границу. А еще дальше, за этой чертой, лежали просторы в сторону Нанкайского жёлоба.
─ Старейшина Чэнь, когда настанет конец отсчета, вы придете?
─ Приду. Пользы от меня, пожалуй, немного, но прикрыть твою спину я смогу. Если какая-нибудь мелкая сошка из мира практиков вздумает учинить смуту, старик живо отобьет ей охоту.
Линь Ифань низко поклонился. Не просто качнул корпусом, а отдал положенный поклон в девяносто градусов. Чэнь Шоучжоу не стал отступать в сторону, принимая этот жест со всей серьезностью.
─ Друг мой, ─ старик похлопал его по плечу, на этот раз безошибочно миновав старые раны. – За шестьдесят лет практики я повидал немало одаренных людей. Были среди них самоучки, были те, кого вели наставники, кому сказочно везло на каждом шагу. Но такого, как ты, я вижу впервые. И дело не в мощи твоих способностей – дело в железобетонной устойчивости твоего духа. Неделю назад стоило мне бросить на тебя взгляд в вагоне метро, как ты перепугался до полусмерти. А теперь ты способен сохранять хладнокровие под моим прямым давлением. Это не рост силы – это возмужание характера. Я снимаю шляпу.
Линь Ифань выпрямился и заглянул в глаза старику. В них блестел не слезный свет, а лишь отблеск закатного солнца. Впрочем, кто знает – может, там блестели и слезы.
Он развернулся и зашагал вниз по каменным ступеням.
Пройдя несколько десятков шагов, он услышал донесшийся со спины голос Чэнь Шоучжоу: ─ Технику сокрытия ци держи постоянно напочеку. Чуть почуешь угрозу – делай ровно то же, что и сегодня. Не врага сбей с ног, а сделай так, чтобы враг тебя в упор не видел.
─ Запомнил.
Он продолжал спускаться. Бамбуковая листва шелестела над головой, солнечные лучи пробивались сквозь зелень, ложась пятнами на его плечи, спину и тыльную сторону ладоней. Глядя, как светлые блики перемещаются по коже, он ощутил странное умиротворение – не то мнимое спокойствие перед бурей, а ту тишину, что воцаряется лишь после того, как гроза уже миновала. Небо все еще оставалось серым, ветер продолжал гулять меж ветвей, но он точно знал: худшее осталось позади.
Телефон коротко вибрировал. Пришло сообщение от Су Муцин: «Значение нарциссизма достигло 178. Что ты там на горе вытворяешь?»
Линь Ифань ответил: ─ Освоил один прием маскировки.
«От кого прячешься?»
─ От самого себя.
Су Муцин больше не стала допытываться. Походова, она догадалась, о чем речь. Речь шла не о физическом укрытии, а о сокрытии своей ауры, своих намерений, самой плотности собственного присутствия. Раньше его аура была незаметна, словно глухая стена, сквозь которую никто ничего не разглядывал. Теперь же его присутствие фонило слишком ярко – как пятисотвольтовая лампочка, не заметить которую не мог бы разве что слепой. Ему предстояло отыскать золотую середину между этими крайностями: сиять тогда, когда это необходимо, и растворяться в тени, когда требуется тишина.
В минуты сияния он оставался генератором глобального сигнала, стражем Нанкайского жёлоба и исполнителем приговора на исходе обратного отсчета. В часы же тени он превращался в обычного Линь Ифаня – парня, который обожает креветочные сяолунбао, ночами кодит за монитором и страдает от того, что бывшая девушка ставила ему в упрек его невыразительную серость.
Он не хотел расставаться ни с одной из этих ипостасей. Однако понимал: Наблюдатель был прав. По мере роста нарциссизма удерживать в себе черты «обычного человека» станет все труднее. Не из-за нежелания – из-за невозможности. Словно туманность, превращающаяся в звезду: ее ядро неумолимо сжимается и раскаляется добела, а вещество внешних оболочек разлетается во все стороны. Можно притормозить сжатие, но остановить его нельзя. Стоит прекратить процесс – и звезда навсегда останется безликим облаком газа, не способным излить вовне ни единого луча.
Он жаждал светить. Но сгорать дотла в его планы не входило.
В этом, пожалуй, и заключался глубокий смысл «истончения человечности» – не в потере сострадания, а в способности выдерживать колоссальное давление собственного света.
О
Спустившись с горы, Линь Ифань не стал сразу возвращаться в лабораторию. Он поймал такси и велел ехать к торговому комплексу Чэнси Иньтай Чэн.
Он направился туда не за покупками, а за плюшевым мишкой. Сяо Чэнь говорил, что игрушку спрятали в камере хранения на уровне B1, но Линь Ифань решил забрать ее лично. Оказавшись перед ячейкой, он сканировал восемнадцатый шкафчик силой мысли. Замок щелкнул, дверца подалась, являя взору бурого мишку с чуть растрепавшейся красной лентой на шее. С помощью материализации мыслей он мысленно скомандовал «открыть», замок издал тихое «клац», и дверца распахнулась окончательно. Достав медвежонка, он аккуратно перевязал ленту и прижал игрушку к груди.
Проходившие мимо зеваки бросали любопытные взгляды на взрослого мужика, тискающего плюшевого мишку, но никому не было дела до чужих причуд. Ханчжоу славился своей терпимостью.
Вернувшись на съемную квартиру, он уложил медвежонка рядом с подушкой. Тот лежал впритык к монете: один бок мягкий и пушистый, другой – холодно-металлический. Глядя на эти предметы, Линь Ифань вдруг отчетливо осознал: оба они несут на себе печать его новой силы. Монета служила мерилом веры, медведь – свидетельством его способностей.
Усевшись на край кровати, он вытащил смартфон и открыл форум о сверхъестественном.
Лянцзы Кюйтаньчжэ разродился новой веткой. Заголовок гласил: «График роста значения нарциссизма у источника сигнала успешно смоделирован. Прогноз: через 72 часа показатель перешагнет отметку 300. К тому времени способность к искривлению реальности достигнет порогового уровня класса C. Однако перед этим возникнет «бутылочное горлышко» – в диапазоне от 180 до 200 единиц рост на время застопорится из-за борьбы между «человечностью» и «божественностью» за право управления».
Под постом уже сыпались комментарии. Кто-то писал: «Автор часом не рехнулся? Как такое вообще можно просчитать?», другие возражали: «Эта стадия застоя крайне опасна; если он застрянет там надолго, показатель нарциссизма может резко рухнуть вниз». Третьи советовали: «Ему нужен внешний толчок, например, схватка не на жизнь, а на смерть».
Внимательно вчитавшись в фразу «схватка не на жизнь, а на смерть», Линь Ифань вспомнил слова Чэнь Шоучжоу о «первом бое в пригороде». Схватка предстояла не со стариком – с кем-то другим. Быть может, и впрямь назревал настоящий бой. До того как истечет время отсчета, в момент застоя, ровно тогда, когда он окажется наиболее уязвим, на пороге возникнут неприятели. И это будут не бродячие практики из сект и не форумные тролли, а самые настоящие враги – те самые выжившие из прошлой космической эры существа, что жаждали поглотить его.
Искра в его груди качнулась.
То было не предупреждение об опасности – то было предвкушение. И не кровожадность, а некое внутреннее подтверждение готовности: в самом ли деле он готов ко всему?
Прижав к себе плюшевого медвежонка, Линь Ифань ощутил мягкое тепло ткани, напомнившее ему ту самую первую игрушку, что мама купила в раннем детстве. Тогда он ничего не боялся, наивно веря, что мир безопасен, а взрослые всегда защитят его. Теперь же он знал: мир небезопасен, и взрослым порой тоже нужна защита. А защищать других выпало ему.
Он закрыл глаза и, согретый присутствием мягкого мишки, погрузился в легкую дремоту.
Во сне ему вновь привиделось то залитое сиянием звездное небо из кодов и алгоритмов.
(Конец главы 18)
Анонс следующей главы: Глава 19: «Первый бой в пригороде: Я верю, что ты проиграешь» – стадия застоя наступает точно по графику, значение нарциссизма замирает на отметке 198 и отказывается расти дальше. Тем временем в пригородной зоне Ханчжоу объявляется посланник из Совета Пустоты, требующий от Линь Ифаня сложить полномочия Администратора. Бросив фразу «Я верю, что ты проиграешь», Линь Ифань вступает в свое первое настоящее сражение.

Комментарии

Загрузка...