Всегда ходит такая поговорка: Послужишь в армии — пожалеешь какое-то время, а не послужишь — пожалеешь всю жизнь.
Тот, кто действительно отслужил, понимает эти слова гораздо глубже. Ведь каждый человек — это отдельная личность со своими условиями взросления и жизненным опытом.
Если поместить столь разных людей в одинаковую среду, заставить проходить одинаковую подготовку и тренировки, то в восприятии, мыслях, переменах и внутренних изменениях каждого неминуемо возникнут различия.
Хотя чувства каждого человека в той или иной степени сдерживаются разумом, но когда наступает тот самый день демобилизации и прощания с частью, эмоции уже невозможно выразить скупыми словами. Когда язык становится блеклым и бессильным, тысячи мыслей сплетаются воедино, бурлят в груди, ударяют в голову, прорывают плотину и наконец потоком хлынут из глаз так, что их уже невозможно остановить.
Меня зовут Цзан Чжицзе, мой дом находится в деревне Цзанцзя на окраине города Бобинь. Поскольку вокруг нашей деревни располагалась достопримечательность, имеющая историческое и культурное значение, её не включили в план переустройства сельских районов. Более того, чтобы сохранить первозданный вид памятника старины, всю деревню отремонтировали и привели к единому стилю.
В эпоху, когда повсюду возвышаются многоэтажные дома, эта деревня выглядела настоящим оазисом покоя вдали от суеты, и я беззаботно прожил в этом райском уголке восемьнадцать лет.
Отец не раз говорил мне, что за моё имя он заплатил деньги специальному человеку, и всякий раз, когда я натворил бед, он лупил меня до синяков, сжав зубы и с гневом бормоча, что деньги за имя были потрачены впустую. Ведь в его глазах я никогда не питал и даже вскользь не упоминал о каких-либо великих устремлениях, зато моих шедевров проказ и шалостей насчитывалось великое множество.
Родительское сердце полно тревог: несмотря на то, что мои оценки раз за разом устанавливали новые антирекорды, отец не оставлял меня окончательно. Едва мне исполнилось восемнадцать, он отвёл меня в призывной пункт местного военкомата.
По дороге к призывному пункту я выказывал крайнее нежелание идти в армию, но отцовские слова: «Нечего тут артачиться, многие хотят пойти, да не беругут; пойдем-то мы пойдем, а вот возьмут ли тебя — это еще бабушка надвое сказала» — напротив, меня успокоили. Кто бы мог подумать, что годы тренировок в создании «шедевров» и несении ответственности за их последствия позволили мне с лёгкостью пройти медицинский осмотр для призыва.
Вот так, пребывая в некотором тумане, я получил повестку о призыве на службу. Отец с сияющим видом подготовил мне вещи, и в дни ожидания отправки взгляд, которым он смотрел на меня, совершенно изменился. Стоило ему немного выпить, как он принимался хлопать меня по плечу:
— Ай да парень, поистине принес мне повод для гордости! Деньги за имя и вправду не зря уплатили.
Не прошло и нескольких дней, как с большим красным цветком на груди меня доставили на вокзал. Лишь когда я уже поднимался в вагон поезда, до меня дошло, что я покидаю свои родные края, и на сердце внезапно накатила тоска. Не сдержавшись, я смахнул пару слезинок сожаления и помахал на прощание провожающим родственникам, стоявших на платформе.
Однако я отчётливо заметил в толпе отца: он весело о чём-то шутил со вторым дядей, и лица их сияли от улыбок.
Если память мне не изменяет, именно такие улыбки были у людей три года назад, когда отец нашего деревенского Эрлю выиграл на ярмарке трёхколёсный мотороллер и вёз его домой.
Разочарованный, я отвернулся, закрыл окно вагона, и на душе заскребли кошки. Родственники провожавших новобранцев на платформе едва ли не поголовно вытирали слёзы, а у некоторых глаза покрамсали от рыданий. Мой же отец радовался так, будто выиграл в лотерею. Я мысленно пробормотал про себя:
— В повестке написано: срок службы два года... Пройдет два года, и я вернусь...
Защитные ограждения за окном начали медленно сдвигаться назад, поезд тронулся. Я окинул взглядом других новобранцев в вагоне — у всех был примерно одинаковый вид, а глаза покраснели от отражения приколотых к груди красных цветов.
Я торопливо коснулся собственных глаз — они оказались влажными. Сообразив, что выгляжу столь же жалко, я тут же опустил голову, потёр глаза, сделал вид, будто зеваю, и закрыл глаза, притворившись спящим.
Будто если сам чего-то не пережил, а лишь слушал чужие рассказы, очень легко поддаться чужой точке зрения.
Сын деревенского старосты был старше меня на шесть лет и уже отслужил два года. Тогда мы с друзьями были еще малышами и любили собираться вокруг него, слушая рассказы о том, как тяжело и трудно в армии,
как трудно крутить руль танка и сколько сил уходит на то, чтобы заправить самолёт. Глядя тогда на его пивное пузо, я никак не мог взять в толк, каким образом повар умудряется изо дня в день водить танки и самолёты. Только попав в казарму, я окончательно понял: девяносто процентов из сказанного им было чистой воды выдумкой, а оставшиеся десять, должно быть, представляли собой суровую правду, которую он выдумывал на ходу, когда фантазия иссякала.
Дальнейшие события развивались совершенно вопреки моим ожиданиям. Дома я любил шлындать везде, где попадя, устраивать беспорядки и озорничать, а вот в армии чувствовал себя как рыба в воде.
Прослужив год в пехотном батальоне, на второй год за выдающиеся успехи меня перевели в учебный батальон спецназа для углубленной подготовки. Мне всё больше нравилась армейская жизнь, и я продлевал контракт целых три раза.
Когда подошёл срок третьего продления, из элитного штурмового подразделения спецназа Северо-Западного военного округа под названием Волки выделилось отдельное ответвление — новообразованное подразделение Боевые соколы, и мне выпала честь стать его командиром.
Так незаметно пролетело двенадцать лет службы.
В течении этого времени я ежегодно получал возможность навещать дом. Помню, каждый раз, когда я возвращался, отец неизменно напивался. Навеселе он без устали хвалил меня за успехи и говорил, что душа матери на небесах тоже гордится мной. И всё же я неизменно замечал, как у отца начинают пробиваться седые волосы; с каждым годом моего взросления их становилось всё больше. Неизменным оставалось лишь одно: те самые слова — Мой сын добился успеха!
Ах да, было ещё кое-что, о чём поведал мне второй дядя: с самого дня моего призыва первым делом каждое утро отец выносил стул и протирал табличку «Почётная семья» на входной двери — и в дождь, и в смуту.
Шёл двенадцатый год моей службы и четвёртый год моего командования отрядом Боевые соколы. В дежурке находился телефон, но у меня не было привычки играть в мобильные игры, да и сотовый телефон в армии ни к чему. Столько лет подряд это я ходил в дежурку, звонил домой и справлялся о здоровье, а отец за всё время не позволил себе ни единого звонка. По его собственным словам: «Сын в армии, какие могут быть проблемы?»
Этот неожиданный звонок заставил моё сердце сжаться, и я стремглав бросился в дежурку.
Звонил второй дядя. На другом конце провода он взволнованно сообщил, что отец при смерти, находится в городской больнице, и велел мне немедленно возвращаться.
Я доложил обстановку армейскому командованию, и начальство выделило мне внеочередной отпуск, а также распорядилось отправить меня в аэропорт. Выйдя из самолёта, я обнаружил, до дома еще больше двухсот километров. Я сразу же поймал такси и всю дорогу сидел как на иголках, снедаемый стремлением поскорее оказаться дома, то и дело подгоняя водителя ехать быстрее. В голове крутилась одна мысль: отцу чуть за пятьдесят, здоровье у него крепкое, с чего вдруг он оказался при смерти?
Добравшись до городской больницы, я расспросил медсестру и нашёл палату. Там уже собрались дяди и старшие родственники из деревни. Отец лежал на кровати и, повернув голову, слабо улыбался мне. Эта улыбка в точности напоминала ту, что он подарил мне в первый год службы, когда провожал в армию. Разница была лишь в том, что в ней не осталось и следа прежней бодрости и энергии:
— Сынок, ты вернулся.
Произнеся эти слова, отец закрыл глаза, и стоявший рядом медицинский прибор издал долгий писк.
В голове у меня сделалось совершенно пусто. Я окаменел, тупо глядя на всё еще улыбающегося старого отца, а затем бросился к нему и зарыдал в голос.
Когда мама ушла из жизни, мне было всего шесть лет. Тогда отец сказал мне, что она уехала на заработки за границу, добираться туда слишком далеко и неудобно, поэтому вернуться получится нескоро.
В те годы я был слишком мал и лишь изредка тосковал по маме. Ради моего душевного спокойствия отец больше так и не женился. Лишь много позже, когда я постепенно повзрослел, до меня дошло, что это была отцовская ложь. Впрочем, к тому моменту боль утраты матери уже давно была сглажена бегом времени.
Теперь ушёл и отец.
Я гладил его лицо, уже изрезанное морщинами, и снова и снова звал: — Папа! Ты ведь еще даже не пожил в своё удовольствие! Папа! Твой сын оказался недостойным!
Слёзы непрерывным потоком заливали рот, боль от утраты имела солоноватый привкус.
Я сорвал голос от крика, но отец больше не отзывался. С улыбкой на устах он покинул меня навсегда.
Дяди подошли, чтобы поддержать меня, а второй дядя срывающимся от слез голосом произмолвил: — Сынок, твои дяди ещё здесь, возьми себя в руки.
Мир вокруг меня потемнел, и я потерял сознание.
Позже второй дядя рассказал, что в вечер перед несчастьем шёл дождь. На следующее утро отец по обыкновению отправился протирать табличку «Почётная семья». Стул под ним скользнул, он упал, ударившись телом о сиденье.
Прибежавшие на помощь односельчане подняли его и заметили, что спинка стула раскололась от удара, а одна из поперечных перекладин вонзилась ему прямо в спину. Его немедленно отвезли в больницу, но у него оказалось пробито легкое, и к тому же он потерял слишком много крови — спасти его уже не смогли. И всё же он изо всех сил цеплялся за жизнь, дожидаясь моего приезда, и испустил дух лишь тогда, когда я прибыл...
Какой бы горькой ни была печаль, жизнь продолжается, а дела требуют решения. Превозмогая себя, я метался между больницей и похоронным бюро, оформляя всевозможные бумаги. Разум и смятение переплетались в запутанный клубок, и я в полузабытьи вернулся домой. В доме ничего не изменилось: та же знакомая планировка, тот же привычный запах.
Лишь отец превратился в фотографию, стоявшую на столе. Он больше не сядет на стул рядом, не попьёт чаю и не станет слушать мои рассказы о ратных подвигах в армии...
Отбыв поминальные дни до окончания первой седмицы после смерти отца, я собрал его вещи и предал тело земле. Завершив все приготовления, я взял старую фотографию нашей семьи из трёх человек, надел отцовские часы и в одиночку направился к железнодорожному вокзалу.
Сев в поезд, я посмотрел в оконное стекло — на перроне больше не было провожающих фигур. Новая волна боли подступила к горлу. С трудом взяв себя в руки и подавив эмоции, я почувствовал, как поезд плавно тронулся с места.
После возвращения в часть сослуживцы выразили мне свои соболезнования и хором твердили, что я должен проявить стойкость. Я понимал, что мне предстоит двигаться дальше — в конце концов, единственным желанием отца было то, чтобы я обладал великими амбициями и стремился стать выдающимся человеком. Но мог ли я, погружённый в пучину горя, по-прежнему вести за собой отряд на выполнение заданий, как прежде?
Спустя неделю опасения всё же оправдались.
На этот раз проводились учения по борьбе с терроризмом на импровизированном вокзале. Всё шло строго по плану, и я благополучно проник в вагон в поисках огневой точки. В самый критический момент, когда я выглянул наружу через окно, ракурс и декорации учебной площадки поразительно напомнили мне ту самую сцену проводов на вокзале, когда отец провожал меня.
В тот миг я потерял концентрацию и замешкался с отдачей приказа на штурм, упустив идеальный момент для атаки, что привело к провалу учений. На этот раз мне вынесли суровый выговор. Руководство знало о моей ситуации и не стало лишать меня должности командира, ограничившись дисциплинарным взысканием с предупреждением о служебном несоответствии.
Я сам осознавал, что подобная ошибка смертельно опасна. Продумав всё напролетливую ночь, я подал рапорт о демобилизации. Командование всё ещё возлагало на меня большие надежды и убеждало хорошенько всё обдумать, прежде чем принимать окончательное решение. В конце концов, видя, что я непреклонен в своем решении уйти, рапорт утвердили.
Спустя полмесяца боевые товарищи устроили мне проводы. Поскольку я служил в спецвойсках, никто не увольняется в запас без веских медицинских причин или чрезвычайных обстоятельств, поэтому во всём нашем подразделении в эту партию демобилизованных я оказался единственным.
Несколько старых друзей горько расплакались. Но на свете не бывает вечных пиров, и мне предстояло пережить это расставание, едва успев выкарабкаться из мрака утраты отца. В конце концов, нас связывали более десяти лет фронтовой дружбы, и я не знал, сколько времени потребуется, чтобы вновь обрести душевное равновесие.
Попрощавшись с товарищами, я сел в поезд, направлявшийся домой. На этот раз поездка не вызывала того предвкушения, что раньше. Глядя на проносящиеся за окном пейзажи, я незаметно погрузился в туманный сон.

Комментарии

Загрузка...