Вернувшись в больницу уже поздно ночью, Лу Чуннянь еще не спал, поэтому Гу Цзэн немного с ним пообщалась. В это время Цинь Ваньфэн всё еще был на работе. Врачи сказали, что при нормальном восстановлении его могут выписать для реабилитации на дому, так что задерживаться в больнице лишним днем он не хотел.
— Ты знаешь мой характер, да и из-за Сяосяо тоже... В общем, это проклятое место мне не нравится.
У Гу Цзэн не было выбора — она помогла ему собрать вещи и уложила их в сумку.
— Очень хорошо, что ты так думаешь. Компания принадлежит тебе, и тело твое тоже. Береги себя и не срывайся вечно по пустякам.
Она бросила на него удрученный взгляд, наполненный глубоким смыслом.
Лу Чуннянь развел руками и смиренно улыбнулся.
Вспомнив об отпуске, который она потратила с таким пугающим усердием, она произнесла:
— Через пару дней я возвращаюсь в Пекин. Если что-то случится, сразу звони мне.
— Хорошо.
Его пальцы легли на внешний карман пальто, и, пользуясь положением больного, он озвучил просьбу:
— Позволь мне увидеться с ним.
Пекинский сыхэюань в традиционном китайском стиле, расположившийся позади замка, отдаленно напоминал лачугу нищего в императорском городе, однако Лу Чунняню здесь очень нравилось. Управляющий и садовник в доме тоже были китайцами, так что общаться друг с другом никому не составляло труда.
Тетушка А прослужила в семье Лу много лет, и когда Гу Цзэн только приехала в Париж, та постоянно о ней заботилась. Позже, когда Гу Цзэн уехала из Парижа, тетушка А тоже очень долго горевала. Услышав о её болезни, она переживала за отношения девушки с Лу Чуннянем. Сторонним наблюдателям всегда виднее.
На этот раз, когда та вернулась, тетушка А схватила ее за руки и принялась причитать, даже глаза покраснели. Заметив, что Цэнь Цзиньри тоже здесь, она не стала заводить посторонних разговоров, а просто расспросила о тех двух годах, что девушка училась в этих краях. Тот слушал со стороны и находил это весьма забавным.
— Кто сказал, что за Сяо Цзэн никто не ухаживал? Ты и не знаешь, сколько юношей тогда ходило за ней по пятам! Они целыми днями отирались у стены под зарослями лиан, свистели ей вслед и пропадали здесь всё послеполуденное время.
Тетушка А говорила с особой гордостью:
— Такой шум стоял! Каждый день кто-нибудь преследовал ее на мопеде. Мистер Лу больше всего на свете ненавидел этих лоботрясов и вечно приказывал охране их разгонять, но стоило охране отлучиться, как они прибегали снова. В конце концов ему пришлось каждый раз отправлять за ней машину с водителем.
Гу Цзэн взяла тетушку А за руку и виновато опустила голову. Цэнь Цзиньри приобнял ее за плечи и с мягкой улыбкой произнес:
— Западные мужчины, глядя на восточных девушек, особенно на таких красавиц, просто не в силах сдержать чувств.
Она подняла голову и сердито зыркнула на него:
— Вовсе нет.
— Я могу представить, что они чувствовали. По крайней мере, глядя на тебя, невозможно удержаться.
— Нет, ты поддался на уловки тетушки А. Какое там безумие?
— М? Разве нет? А как было иначе?
Он нарочито недоумевающе посмотрел на тетушку А, и та переглянулась с ним, обменявшись улыбкой, полной взаимопонимания. Гу Цзэн и правда не нашлась что ответить, поэтому поспешно вытолкала его вон. Как раз в этот момент Лу Чуннянь пригласил их сыграть в шахматы, и оба мужчины направились в кабинет, а она осталась помогать тетушке А с приготовлением обеда.
Неизвестно, о чем именно они беседовали, но мужчины заперлись в кабинете больше чем на два часа. Гу Цзэн то и дело выпадала из реальности, за что тетушка А постоянно ее ловила, так что все ее тайные мысли были видны как на ладони.
— Раньше мне не хотелось говорить об этом при нем, но теперь, судя по всему, и нужды нет — отличный молодой человек.
Тетушка А одобрительно подняла для нее большой палец:
— У Сяо Цзэн просто отменный вкус, куда лучше, чем у тех сопляков с крашеными волосами.
Она невольно рассмеялась:
— И чем же он хорош?
— Красив.
— Мм, тут не поспоришь, достаточно хорош собой.
— И обходителен, вежлив с людьми.
— Это да, вежлив. Но тебе не кажется, что в общении с окружающими он держит некоторую дистанцию?
Тетушка А почесала в затылке:
— Всё это неважно. То, как он смотрит на тебя, заставляет меня чувствовать себя спокойно, и этого достаточно. Сяо Цзэн, мы все были свидетелями тех лет. Тетушка знает твои истинные чувства и понимает чувства мистера Лу. Я лишь хочу, чтобы у вас всё было хорошо — чтобы у каждого из вас всё было хорошо. Сложнее всего на свете — достичь душевного единения, но я вижу, что оно у вас есть, и он это видит тоже, так что нет смысла себя сдерживать... Правда, живи полноценной жизнью, береги себя — это именно то, чего он хотел больше всего и что мы все так надеемся увидеть.
— Я знаю.
Она отчаянно закивала. Ей показалось, что разговор становится слишком сентиментальным, и на глаза снова навернулись слезы:
— С самого моего возвращения я проливаю слезы каждый день, скоро превращусь в ходячую плаксу.
Она помахала ладонью перед глазами, беспрерывно выдыхая, и наконец сдержалась.
Тетушка А улыбнулась, погладила ее по голове и отвернулась, вовремя давая ей передышку. Глубоко вздохнув, Гу Цзэн выдавила из себя улыбку.
Цинь Ваньфэн вернулся как раз к обеду. К тому времени мужчины тоже закончили разговор, и по их лицам нельзя было прочитать никаких особенных эмоций, так что обед прошел вполне мирно и гармонично.
У Лу Чунняня была привычка спать после полудня, да и болезнь еще не отступила до конца, поэтому, не став задерживать гостей лишними разговорами, он предоставил им возможность побыть наедине. Гу Цзэн прогулялась с Цэнь Цзиньри по саду пару кругов и уже заметила, что он сам не свой.
— Увидел твои детские фотографии, очень мило, — тетушка А принесла травяной чай, и они вдвоем устроились в садовой беседке. Он сделал глоток чая и продолжил: — Волосы тогда были гораздо длиннее, чем сейчас.
Сейчас волосы Гу Цзэн доходили до плеч. В отличие от своего детского тщеславия, когда она отращивала их до самой поясницы, теперь она носила их длинными лишь тогда, когда Лу Чуннянь обмолвился, что ему нравятся девушки с длинными волосами. И она не состригала их до тех пор, пока не вернулась на родину учиться.
Цэнь Цзиньри смотрел на нее, солнце скользило по его бровям и ресницам, размывая черты лица, а голос звучал очень мягко:
— Сколько лет ты носила длинные волосы?
Гу Цзэн сделала глоток травяного чая и неторопливо ответила:
— Десять лет.
Или даже дольше. Еще в детстве, задолго до того, как она осознала само слово «любовь», она уже придавала такое значение его предпочтениям.
— Я тоже пробыл в военно-воздушных силах Атланты десять лет.
Тоже потому, что Цюй Яньжань как-то сказала, что ей нравятся военные, и он честно отдал армий целое десятилетие. Иногда он думал: если бы Цюй Яньжань была ею, а он — Лу Чуннянем, возможно, те десять лет сложились бы совершенно иначе? Как бы выглядела эта другая жизнь?
Гу Цзэн умолкла. Эта тема возникла слишком внезапно, и она примерно догадывалась в чем дело:
— Вы только что говорили обо мне? Всё так серьезно? А-Цэнь, не скрывай от меня ничего.
Краем глаза она заметила его руки за прозрачным стаканом — они были сложены вместе, спина прямо, он мог сохранять такую позу очень долго. Многие привычки остались у него с армейских времен, в нем до сих пор чувствовалась выправка военного, и лишь одно выбивалось из общего ряда — от него исходило такое мягкое тепло, совершенно непохожее на человека, только что сошедшего с боевого истребителя.
— Лу Чуннянь заговорил о моем детстве? Боже... У меня было столько неловких моментов, и сколько всего он успел выболтать? — она напустила на себя веселый вид. — Всё это уже в прошлом. Разве не говорят, что время нельзя повернуть вспять?
— Но в памяти каждого человека самыми прекрасными остаются именно те моменты, которые уже не вернуть.
Он словно насквозь видел ее притворное спокойствие и медленно подводил к фактам:
— Те реально существовавшие воспоминания, от которых отчаянно хочется избавиться и которые так хочется забыть, на самом деле самые дорогие и незабываемые.
Он слабо улыбнулся:
— Протянешь мне руку?
— Мм?
Не дождавшись ответа, она все же протянула руку, и он перехватил ее ладонь.
Цэнь Цзиньри очень внимательно изучил линии на ее ладони, поддерживая ее руку снизу, так что каждый палец оказался в поле его зрения.
Ей даже стало смешно:
— Ты еще и гадаешь по руке?
— Не особо, — он вдруг перевернул ладонь, крепко сжав ее пальцы в своих, и заговорил какую-то чепуху: — Думал притвориться волшебником, чтобы обмануть прекрасную девушку и увезти ее к себе домой.
Гу Цзэн остолбенела, а он уже притянул ее к себе, заключая в объятия:
— Чем дольше бредешь сквозь кромешную тьму, тем сильнее жаждешь подарить тепло тому, кто рядом. Гу Цзэн, я всё чувствую, так что не отстраняйся от меня.
Весной — сотни цветов, осенью — луна, летом — прохладный ветер, зимой — снег; если на сердце нет суетных забот, то каждый день в мире — счастливый час. Он лишь немного сожалел о том, что три года назад, когда он встретил ее, охваченную синдромом печали, он так и не догадался расспросить, почему она так слепо верит в судьбу.
В те самые два с лишним часа один мужчина открыто и честно признался ему:
— В тот год, когда мой отец умер, все дела компании разом рухнули на мои плечи. Работы и проблем было столько, что разгребать их не оставалось времени, и характер мой начал портиться. Иногда я даже срывался на Гу Цзэн и орал на нее, но всякий раз после вспышки гнева испытывал жуткое раскаяние — меня угнетало, что весь этот мусор от моих скверных эмоций я выливаю прямо на нее.
Однажды она сильно пострадала от меня, стерпела всё до единого слова и просто убеггла из дома. Я чувствовал себя виноватым, бросился ее искать и увидел, что к ней пристает толпа хулиганов. Короче говоря, ничего хорошего. После этого она очень долго боялась выходить на улицу одна. У нее развилась боязнь толпы, или тот самый синдром печали — и первопричиной всему был я. Именно я сломал ее.
Трудно сказать, как именно пронеслись те годы, но совершенно очевидно: первым ее ранил именно я.
Я действительно чувствовал огромную вину, пробовал самые разные способы утешить ее, помочь ей вернуть чувство безопасности. И когда мне казалось, что все эти поступки способны успокоить хрупкую девушку, я застал ее в церкви — она молилась о моем здоровье, о том, чтобы я научился довольствоваться малым и был счастлив.
Мне стало смешно, а потом я услышал от нее, что у людей, которые часто злятся, страдают внутренние органы — просто потому, что они не чувствуют себя счастливыми. И она изо всех сил старалась сделать так, чтобы я улыбался. В тот самый миг смеяться расхотелось мне.
Здоровый мужик, который не способен справиться с трудностями и срывает злость на близких каждый день... А главное — она, несправедливо обиженная, всё равно переживала за меня... И тогда в моей душе наконец забрезжил свет, пелена спала. Все беды в этом мире, какими бы большими они ни казались, не имеют значения, пока речь не идет о жизни и смерти. Тогда я сказал себе: она — самый близкий мне человек на свете, я должен относиться к ней хорошо.
Позже, совершенно случайно, я занялся благотворительностью, поддавшись суеверным мыслям — мне казалось, что так я смогу заслужить хоть немного кармического воздаяния. У меня по-прежнему скверный характер, но я верил, что только так смогу искупить вину перед ней, особенно видя ее чувства.
Между нами пролегли две страны, мы не могли сблизиться, и когда уже не имели права причинять друг другу новую боль, оба всё еще были больны. Иногда я думаю: если бы человек, которого я люблю, был ею, неужели всё сложилось бы иначе? Но так не бывает. Ничего не поделаешь, правда, ничего не поделаешь.
Лу Чуннянь говорил, что за всю свою жизнь не совершил ничего выдающегося, о чем стоило бы рассказывать, напротив — каждый его шаг прежде был чудовищно ошибочен. Он заставил самого близкого человека пройти через годы мучений и боли, и его единственная удача заключалась в том, что он дожил до дня, когда смог увидеть ее освобождение и обретенное счастье.
Его собственный характер круто изменился исключительно из-за Гу Цзэн. Именно ее мягкость и прекрасная душа заставили его захотеть вырвать для нее немного удачи. Она и вправду невероятно мягкая девушка, но в этом крылась и главная проблема: если ей плохо, она запрячет эту боль так глубоко внутри, что окружающие не заметят ровным счетом ничего.
— Я никогда в жизни не встречал девушку, способную столько вытерпеть. Девушку, натерпевшуюся столько горя — от этого сердце просто разрывается. Если бы она пришла ко мне в семнадцать лет, и если бы тогда еще не было Сяосяо, я бы полюбил ее.
Слишком многое осталось невысказанным, в двух словах всего не объяснишь. Разве можно так запросто пересказать чувства, копившиеся больше десяти лет? И всё же заключительные слова Лу Чунняня заставили его почувствовать... некоторую горечь и страх.
Цюй Яньжань любила брать всё силой, она была страстной и раскованной, как многие западные женщины. Если ей чего-то хотелось, она говорила об этом напрямую; когда настроение портилось, она хотела тратить деньги, зависать в ночных клубах и выпускать пар самыми разными способами, совершенно не заботясь о чужих мнениях и взглядах.
Но Гу Цзэн была совершенно другой. Она сдерживала себя, отличалась безупречной вежливостью, никогда не нападала на других и почти всегда ставила чужие эмоции выше собственных. Из-за своей робости она возлагала все надежды на саму судьбу, и поэтому сейчас — судя по тому, что он видел собственными глазами в эту самую минуту — у него возникало очень сильное и отчетливое ощущение: ее синдром печали излечился не до конца, она всё еще болела.
Он крепче сжал ее руку, машинально поглаживая подушечками пальцев тыльную сторону ее ладони — та была ледяной на ощупь. Подумав немного, он нерешительно произнес:
— Может, сменим рейс?
Гу Цзэн удивленно посмотрела на него и услышала в ответ:
— Улетим со мной сегодня вечером, хорошо?
Его голос звучал чуть ниже обычного, что было совсем не в его стиле.
— А-Цэнь, ты соблазняешь меня своей красотой?
Она неторопливо подняла на него взгляд, бросила взгляд на циферблат часов и пробормотала:
— Если выезжать прямо сейчас, мы можем опоздать.
В этот момент его глаза казались черными и глубокими, как тушь, пролитая на стены буддийского храма, и в этой тишине отчетливо проступала буря.
Она замерла, глядя в сторону небольшого двора, и на ее губах появилась легкая улыбка:
— Впрочем, если нас отвезет в аэропорт личный водитель мистера Лу, мы, пожалуй, успеем. Вот только придется побеспокоить тебя превышением полномочий ради переоформления моего билета.
Он тихо произнес:
— Готов служить красавице.
Самолет вылетал в одиннадцать вечера, и в аэропорт они прибыли ровно в девять. Прикинув время, они решили перекусить. Пока Цэнь Цзиньри занимался сдачей багажа, Гу Цзэн вцепилась в телефон, набросала кучу сообщений, но в итоге всё стерла.
Она шла, опустив голову, стараясь уворачиваться от спешащих мимо людей, и нечаянно столкнулась с кем-то пару раз, чуть не выронив телефон из рук. Поразмыслив, она наконец махнула рукой — обо всем отчитается уже по приезде в Пекин.
Спрятав телефон в сумочку, она как раз вовремя заметила идущего со стороны багажного терминала Цэнь Цзиньри. Из-за слишком яркого освещения в аэропорту всё его лицо казалось бледноватым, впрочем, из-за своей природной чистоты и белизны такой эффект он производил всегда.
— В таких местах больше не ходи вот так, уткнувшись носом в телефон. Помнишь тех двоих детей в аэропорту Атланты?
Иногда случались самые неожиданные вещи — например, если бы тот прохожий бежал чуть быстрее, он запросто мог бы сбить ее с ног.
Гу Цзэн виновато посмотрела на него и закивала. Поели они совсем немного и вскоре поднялись на борт. Последние дни она спала катастрофически мало, поэтому едва коснулась кресла, как тут же провалилась в сон. Проснувшись, она обнаружила, что он всё еще читает журнал — глаза его были ясными и бодрыми, судя по всему, он вообще не ложился.
Она взяла бутылку с водой, сделала медленный глоток и машинально огляделась: большинство пассажиров уже спали, и лишь единицы, такие же возбужденные, как она, озирались по сторонам.
Она втянула голову в плечи. Цэнь Цзиньри заметил это, отложил журнал и тихо заговорил с ней:
— Хочешь еще поспать?
Она покачала головой:
— Пока нет, не очень хочется. А ты не хочешь вздремнуть?
— Я тоже в порядке.
Он слегка развернулся, выключил лампу над своей головой, погружая их уголок в кромешную тьму. Затем он подтянул повыше тонкое одеяло, укрывая ее, и напомнил не простудиться.
— Который час?
Обстановка и атмосфера располагали к отдыху, и она смущенно почувствовала, что ее снова начинает клонить в сон.
Цэнь Цзиньри ответил:
— Два часа ночи.
Она тихонько протянула «угу», и сонливость накатила с новой силой. Немного поборовшись с ней, она поняла, что в этом нет никакого смысла, и просто закрыла глаза. В тишине салона самолета дыхание сидящего рядом человека было ровным и размеренным — у любого сонного человека создалось бы впечатление, что тот тоже спит. Но существовало нечто вроде шестого чувства: даже когда она валилась с ног от усталости, оно продолжало колоть изнутри, подсказывая, что что-то не так. Вокруг было слишком тихо, до боли, до ненормального тихо. Что-то было не так. И она внезапно снова открыла глаза.
Ее взгляд неминуемо столкнулся с его взглядом. Он действительно не спал и всё это время задумчиво смотрел на нее.
— А-Цэнь, хочешь о чем-то поговорить?
Цэнь Цзиньри поудобнее устроился в кресле, просунул руку под тонкое одеяло, сжал ее ладонь и, подумав секунду, очень серьезно произнес:
— Если у тебя еще остались силы.
Она окончательно проснулась, в темноте крепко сжала его руку в ответ и кивнула:
— Могу. Я больше не хочу спать, ни капельки.
— Тогда продолжим наш прошлый разговор, который мы так и не закончили. О том, почему я изменился и стал... ну, скажем так, более мягким.
Его взгляд был прикован к ней:
— Я уже упоминал тебе об операции в Атланте, когда провокации на границе вызвали у противника агрессию. Тогда у меня было скверное настроение, и в какой-то момент мне захотелось просто погибнуть под бомбежкой... Впрочем, это было не просто мимолетной мыслью.
Она полностью пришла в себя и тихонько ахнула.
В темноте его голос звучал еще отчетливее и прямолинейнее:
— Тогда мне хотелось покончить со всем разом.
Хотя лица его было не разглядеть, в груди все равно защемило от тоски.
— Из-за моей ошибки штурмовик подвергся непрекращающимся атакам. Напарник пытался прикрыть меня, но в итоге стал мишенью, и его вертолет подбили — он рухнул прямо в озеро.
Он говорил очень медленно, каждое слово было чеканным и жестоким.
— Он погиб, спасая меня. Тот мой суданский сослуживец, о котором я рассказывал... помнишь, он стирал вещи только для нас целый год? Не потому, что его перевели или он бросил учебу — он просто ушел. После этого очень долгое время мы, курсанты, мылись в душе в рекордные сроки, а грязная одежда скапливалась в горы, и мы не стирали ее без крайней необходимости. Даже когда стирали — экономили воду. Весь тот год в нашем общежитии расходовалось меньше всего воды на во всем здании.
Гу Цзэн осторожно расстегнула ремень безопасности и обхватила его лицо ладонями. В темноте кто-то включил телефон, и в этом слабом свете их взгляды встретились. Она заметила покрасневшие глаза и затаенную, сдержанную боль.
— Я стал мягким и добрым ради искупления вины.
Десять лет холода и тепла сошлись в этой минуте. Его лицо, его прошлое — всё было полностью открыто перед ней.
В тот год произошло многое. Вскоре после гибели суданского сослуживца Цюй Яньжань впервые вышла замуж, послав ему лишь одно короткое сообщение с датой и местом свадьбы. А потом перед самой операцией из-за какой-то чепухи переругался весь курс, дело даже дошло до драки из-за расхождений во мнениях, и лишь позже все они вместе отправились к той реке на поиски товарища. Под самый Новый год в маленьком приграничном городке, где не было ни души, вода уже почти замерзла, а несколько мужчин рыдали, обнявшись друг с другом. Держа в руках окоченевшее тело друга, каждый из них молился с благоговейным трепетом. Вернувшись оттуда, он заработал синдром печали.
Столько лет он мылся исключительно холодной водой — трудно сказать, зачем. Чтобы сохранять вечную трезвость ума и помнить ледяной холод той реки? Или чтобы наказать себя за то, что из-за собственного неумения жить он погубил товарища? Итог от этого не изменился бы.
Он спокойно повторил:
— Человек, который кажется тебе мягким и добрым, в прошлом был ничтожен. И те немногие дела, что я делаю сейчас, включая мое отношение к жизни — всё это лишь искупление грехов.
Проведя в Пекине три дня, Гу Цзэн наконец договорилась о встрече с Цин Я и Сюй Шэнем. Заведя разговор о здоровье Лу Чунняня, она отметила, что ему действительно стало лучше — Цинь Ваньфэн даже звонил сказать, что настроение у того значительно улучшилось и он снова подумывает сходить на показ мод.
Цин Я только цокала языком, поражаясь столь резкой перемене в его характере, и без умолку повторяла:
— Надо же, болезнь способна заставить человека увидеть столько вещей разом, просто невероятно.
— Болезнь, событие, масса пусковых факторов — всё это способно изменить жизнь человека целиком, в электродинамике этому есть полное научное обоснование, — вставил Сюй Шэнь, объясняя всё через призму науки и эффектов магнитного поля.
Еще в студенческие годы она очень любила книги по электромагнитным полям и искренне верила, что все эти байки о богах и духах на самом деле существуют. И хотя сама она не была религиозна, она считала, что любое явление во вселенной можно объяснить через магнитные поля, а потому никогда не предавалась меланхолии, не оплакивала прошлое и всегда смотрела только вперед.
Наверное, так и следовало жить многим. У нее был он.
Но в этой конкретной истории научные доводы бессильны. В тот день, после приземления, он отвез ее домой, но у него, казалось, не осталось сил даже на обратную дорогу — проспав у нее дома долгие часы, после пробуждения он не проронил ни слова.
— Сяо Бай, тебя что-то тревожит?
— Мм?
— У тебя взгляд потухший, лицо абсолютно отрешенное. С самого начала нашего разговора ты вообще хоть слово услышала?
Цин Я прищурилась на нее и, включив женскую шестую чувственность, моментально выдала диагноз:
— Что у вас там с командиром произошло?
Сюй Шэнь предположил:
— Вы что, в Париже разругались из-за Лу Чунняня?
— Нет.
Собравшись с силами, она сделала глоток кофе, посмотрела на двух друзей и попыталась проанализировать:
— Если бы... я говорю «если бы» три года назад, когда я страдала синдромом печали, вы бы недоглядели за мной, и я бы спилась или со мной случилось бы что-то ужасное, или моя жизнь стала бы намного хуже, чем сейчас — что бы вы оба чувствовали?
Она знала, что пример вышел не самым удачным, раз уж Цин Я уставилась на нее так, будто увидела монстра. Сюй Шэнь же отнесся к вопросу гораздо проще и прямо заявил:
— Никаких если. А если бы и были — разве что то, что если бы ты никогда не встретила Лу Чунняня, то и всего последующего просто не произошло бы.
Цин Я кивнула:
— Если бы на свете существовало столько «если», лекарство от сожалений давно бы раскупали тоннами.
— Сяо Бай, то, что уже случилось — неизбежно. Ты заработала синдром печали из-за одного слова или поступка Лу Чунняня, но в мире полно людей, которые заболевают или стоят на пороге смерти из-за какого-то человека или события. Это неизменяемые векторные события.
— Неизменяемые? — пробормотала она. — Значит, «если» и правда не существует.
— Ты о чем там бормочешь? — Цин Я почесала в затылке, разглядывая ее.
— Ни о чем, просто...
Она запрокинула голову, уставившись на потолок, широко распахнула глаза, словно пытаясь удержать что-то внутри, и тихо прошептала сама себе:
— Мне просто так жаль его.

Комментарии

Загрузка...