Ровно в девять часов утра грузовик муверов затормозил перед домом.
Тика уже стояла на первой ступеньке соседнего крыльца.
В семь пятнадцать она, как обычно, подошла к крыльцу Хино. Сказала: «С добрым утром», я ответил тем же, и на этом она просто развернулась и ушла к своей темно-синей двери. Сегодня суббота, уроков нет. Идти через холм незачем.
И вот уже почти два часа Тика не двигалась с той первой ступеньки.
— Тору, ты ножки у стола открутил?
— Уже открутил.
— Умница... Мам, а куда мы скотч подевали?
Мама с самого утра уже в третий раз безуспешно искала рулон скотча посреди почти опустевшего дома. Отец то и дело кланялся грузчикам, извиняясь за то, что побеспокоил их в субботнее утро.
Остался один день. Все вещи из моей комнаты уместились в двенадцать картонных коробок, письменный стол и книжный шкаф.
Только одну коробку я отставил в сторону от общего ряда и поставил под окно. Самую маленькую и самую легкую.
Грузчиков было двое. С каждым их рейсом по лестнице вверх и вниз в комнате становилось на одну вещь меньше.
Когда вынесли книжный шкаф, на обоях остался незагорелый светлый прямоугольник. Когда забрали стол, на полу проступили четыре круглые вмятины от ножек.
Вынося коробки в прихожую, я то и дело поглядывал на соседнее крыльцо.
И каждый раз Тика смотрела прямо на меня. Ее руки в белых перчатках были сцеплены в замок поверх пальто.
Около десяти мама подогрела в ковшике какао. Вся посуда уже была упакована, так что разлили по бумажным стаканчикам.
Я взял один и пошел к соседней ступеньке. Ровно десять шагов.
— Замерзнешь ведь.
— Не замерзну.
Сказав это, Тика всё же приняла стаканчик обеими руками. Из дыры на большом пальце перчатки чуть высовывался кончик пальца.
— В комнате еще что-нибудь осталось?
— Футон да по мелочи.
— Тогда я еще постою.
Сделав глоток, Тика сквозь поднимающийся пар посмотрела на окно моей комнаты. Шторы с него были уже сняты.
Около одиннадцати на велосипеде прикатил Ониси.
На руле покачивался знакомый узелок из ткани фуросики1.
— От твоей бабули. Через мою мать, а от нее — через меня. Короче, сложная логистика.
Внутри оказалась темно-синяя вязаная шапка и амулет из местного святилища. К шапке бабушкиным почерком был пришит лоскут ткани с надписью «Тору». Совсем как метки на вещах у младшеклассников.
— Бабушка могла бы и сама зайти.
— Сказала, если сама придет, разговоров будет на полдня. Да и расплачется еще. Не то что я. Я вот плакать не собираюсь! Точно не буду!
Ониси потер кончик носа и сам же поспешил добавить, что тот просто покраснел от холода.
Затем он украдкой покосился на соседнюю ступеньку и сбавил тон:
— Слышь, меня сегодня здесь вообще не было, понял? Я ничего не видел.
— Ты же здесь.
— Нет меня! И про «Сирои Коибито» не забудь!
Ониси оседлал велосипед и скрылся за углом на вершине холма — в сторону бабушкиного дома.
А шапка так и осталась красоваться у меня на голове.
В половине двенадцатого грузовик повернул за угол и исчез из виду.
Вернувшись в комнату, я обнаружил только сложенный футон да маленькую коробку под окном. Сквозь голое стекло зимний свет падал прямо на пол ровным прямоугольником.
Надпись на крышке — «Тору, то, что нужно вернуть» — я сделал сам вечером четырнадцатого числа.
Я сорвал полоску скотча. Внутри лежали всего две вещи.
Первая — желтый круглый будильник с двумя колокольчиками наверху.
Зимой в первом классе Тика сама всучила мне его в нашей прихожей: «Раз ко мне теперь заходит Тору, он мне больше не нужен». Так она тогда сказала. В третьем классе я его уронил, и с тех пор звонок замолчал навсегда. Стрелки так и застыли на четырех часах десяти минутах.
Второй вещью был дубликат ключа от дома Аидзава.
В тот год, когда тетя Юри стала выходить в ночные смены, она отдала его моей маме со словами: «Заходи, если Тика не сможет проснуться». Мама же отдала ключ мне, сказав: «Это твоя работа, Тору».
За десять лет я не воспользовался им ни разу. Я всегда ждал снаружи, пока дверь не откроется сама.
До соседнего дома — десять шагов. Пойди я прямо сейчас, верну всё за минуту.
Я положил часы и ключ обратно в коробку и заклеил ее одной полоской скотча. Затем пристроил коробку у изголовья футона.
Глянув в окно во двор, я никого не увидел на ступеньке дома Аидзава.
Только пустой бумажный стаканчик стоял там, перевернутый кверху дном.
◇
За темно-синей дверью пахло отоплением и бульоном даси2.
На кухне Юри мыла глиняный горшок-донабэ. Тот самый, на коробке из-под которого сбоку было выведено: «Для Юри».
Тика стянула перчатки и встала у раковины:
— Сегодня набэ?
— В последний же раз. Как обычно.
— Можно я буду следить за огнем?
Рука Юри с губкой замерла в воздухе.
Все десять лет, когда готовили набэ на две семьи, за огнем всегда следила она. Тика же каждый год смотрела телевизор в гостиной, пока всё не сварится.
— ...Только не сожги.
— Не сожгу.
Она видела, как комната опустела.
Остался один день. Тика открыла кран и подставила озябшие пальцы под струю воды. Оказалось не так больно, как она думала.
◇
После полудня мама попросила меня выйти и собрать оставшуюся упаковочную пленку и веревки.
Пока я вязал узлы на крыльце, старушка из дома напротив перешла через дорогу. В руках у нее был полиэтиленовый пакет с мандаринами.
— Завтра, значит? Скушай в дороге.
— Спасибо большое.
— Десять лет, надо же... Каждое утро ты стоял вон там. Из окна второго этажа тебя так хорошо было видно.
Старушка указала на ступеньку дома Аидзава, а затем перевела взгляд на крыльцо семьи Хино:
— А в последнее время, значит, перебрался сюда.
— Да.
— Завтра утром я тоже буду смотреть. Старики ведь рано встают.
Она вложила пакет мне в руки и не спеша побрела обратно через дорогу. Внутри оказалось восемь мандаринов.
Я достал один и сунул в карман, а остальные отдал маме.
Ближе к вечеру я положил мандарин из кармана на соседнюю ступеньку. В звонок звонить не стал.
Через пять минут проверил — мандарина уже не было.
Вечером набэ ели в гостиной у Аидзава.
Тика сидела перед газовой плиткой на коленях в позе сэйдза и всё время держалась за ручку регулировки пламени.
Едва бульон закипал, она убавляла огонь, а когда успокаивался — прибавляла. Каждый раз при этом правая рука тети Юри на коленях чуть вздрагивала.
— Тика-тян, пекинскую капусту уже можно бросать, — подсказала мама.
— Еще нет. Сначала мясо.
— Вот как, — мама рассмеялась, а отец открыл банку пива. Он поклонился тете Юри, извиняясь за то, что до самого конца доставил столько хлопот в такое время года.
Глиняный горшок на столе казался чуть меньше, чем тогда, когда стоял в нашем доме.
Когда ужин подошел к концу и Тика встала к раковине, мама, подливая чай в чашку тети Юри, словно между прочим заметила:
— Юри. Ты помнишь обещание?
— Конечно, помню. Как я могла забыть?
Тетя Юри лишь отпила чаю и больше ничего не добавила. Мама тоже развивать тему не стала.
Шум воды в раковине на секунду затих. Ни о чем не расспрашивая, я молча вытер крышку от набэ.
Когда мы обувались в прихожей, тетя Юри вышла на приподнятый порог-агарикамати.
Отец с мамой уже успели выйти за темно-синюю дверь.
— Тору-кун.
Тетя Юри стояла на том же самом месте, где четыре дня назад утром стояла Тика. На одну ступеньку выше меня.
— Я ведь говорила, что скажу тебе всё толком в следующий раз... Вот только этот раз сильно затянулся.
Она расправила плечи и посмотрела мне прямо в глаза:
— Спасибо тебе. За эти десять лет.
— ...Да. Не стоит.
Не найдя других слов, я просто поклонился. Тетя Юри улыбнулась так, будто этого ответа было более чем достаточно.
Когда я вышел на улицу, Тика выбежала за мной на ступеньку перед дверью.
Ее босые пятки зябко приподнимались над подошвами сандалий.
— Завтра во сколько?
— В семь пятнадцать.
— Я приду.
Сказав лишь это, Тика юркнула обратно за дверь. Звук закрывшегося замка оказался куда тише, чем я ожидал.
В пустой комнате, где лежал только футон, голос отдавался легким эхом.
У изголовья лежали бабушкина шапка и коробка с надписью «Тору, то, что нужно вернуть».
Я открыл экран будильника в телефоне. Положил палец на строку «6:30», но ничего нажимать не стал и просто погасил экран.
Впервые за десять лет я лег спать, не заведя будильник.
Сноски:
1 Фуросики — квадратный кусок ткани, используемый для традиционной упаковки подарков, вещей или переноски предметов.
2 Даси базовый японский бульон (обычно на основе комбу и сушеного тунца бонито), служащий основой супов, соусов и тушеных блюд.

Комментарии

Загрузка...