Десять лет подряд каждое утро ровно в семь пятнадцать я стоял на первой ступеньке крыльца соседского дома.
Сегодня утром меня там не будет.
Я решил это вчера вечером. Хотя нет, скорее не решил, а просто передал собственным ногам то, что уже было решено.
Вчера вечером мама попросила меня вернуть Айдзавам кастрюлю из-под рагу.
Тика сидела на диване, обняв колени, и смотрела по телевизору музыкальную передачу. Волосы после ванны были замотаны полотенцем, а лицо освещали всполохи экрана.
— Двадцатого декабря мы переезжаем в Саппоро. Отца переводят по службе, едем всей семьей.
— Угу, я в курсе.
Тика даже не отвела взгляда от телевизора. Ведущий засмеялся, зрители в зале захохотали, и Тика с легким опозданием тоже улыбнулась.
Это был второй раз, когда я ей сказал.
Я оставил кастрюлю на кухне и бросил: «Спокойной ночи». Тика отозвалась в паузе между песнями: «Спокойной-спокойной».
О первом разе пока промолчу.
В оба раза Тика нормально отвечала. Но о том, что между «ответить» и «услышать» лежит пропасть, я, пожалуй, узнал раньше нее.
В третий раз я повторять не стану.
Вернувшись домой, я собрал в своей комнате всего одну картонную коробку. Треск разматываемого скотча эхом разнесся по комнате — неожиданно громко.
В прошлом месяце, в тот самый вечер, когда решился вопрос с переездом, тетя Юри со смехом говорила маме:
— Если Тору уедет, эта девчонка же по утрам не проснется. И что нам делать?
Мама тогда тоже смеялась. Да и я сам думал, что так оно и будет.
Семь часов десять минут. На кухне мама заворачивала бенто и, заметив меня, подняла взгляд:
— С сегодняшнего дня?
— С сегодняшнего.
— Вот как.
Больше мама ничего не сказала. Человек, который десять лет называл каждое мое утро «работой Тору», в день увольнения с этой работы не стал расспрашивать о причинах.
Семь пятнадцать. Я обулся в своей прихожей.
Отныне я буду подниматься на холм один. Идти эти двадцать пять минут дороги, не слушая ничью болтовню, мне не приходилось с осени первого класса начальной школы.
Я толкнул деревянную дверь.
На первой ступеньке крыльца стояла Тика.
Пуговицы на ее блейзере сошлись вкось — одна пропущена. Волосы с правой стороны промокли и липли к шее. Руки были пусты — сумки с собой не было.
В холодном воздухе ноябрьского утра Тика смотрела на меня снизу вверх. За все десять лет я впервые видел этот взгляд с высоты одной ступеньки.
— Что значит — переезжаешь?
Голос у нее охрип.
— ...Я не слышала.
— Я говорил тебе. Дважды.
— Не слышала.
Повторив это, Тика плотно сжала губы.
Я обернулся и запер замок. Щелчок ключа одиноко упал в тишину между нами.
— Доброе утро. Пошли.
Осталось тридцать дней. И этим утром на первой ступеньке моего дома стояла Тика — будто все наши десять лет рассветов вывернуло наизнанку.
До самого подножия холма Тика не проронила ни слова.
Обычно уже на третьем шаге от дома она начинала пересказывать вчерашний день: вчерашнюю дораму, вчерашнюю самостоятельную, вчерашнего семпая. Моей обязанностью было кивать, ее — говорить.
Сегодня же звучали только наши шаги. Тика отставала ровно на полшага.
На середине подъема она тихо чихнула.
Я размотал шарф на шее и протянул ей. Тика какое-то время смотрела на него, потом вытащила руку из кармана и взяла.
В этот миг из кармана что-то выпало и сухо звякнуло об асфальт.
Ключ от велосипеда. На нем висел синий резиновый брелок в виде дельфина — потертый, еще с начальной школы.
Выходит, сумку забыть она смогла, а ключ зачем-то сунула в карман. И пошла к соседнему дому пешком, даже не садясь на велосипед.
Я поднял его и вложил в ее ладонь.
— Потеряешь.
Пальцы соприкоснулись.
Ее пальцы были холоднее, чем только что поднятый с земли ключ.
Сжав его в кулаке, Тика молча обмотала шарф вокруг шеи. Темные влажные кончики ее волос блеснули на темно-синей шерсти.
Стоило мне войти в класс, как Ониси за соседней партой развернулся вместе со стулом:
— Хино! Ты че, сегодня с Айдзавой пришел?
— Я всегда с ней прихожу.
— Не-не, обычно ты торчишь у нее под дверью, а она с опозданием выползает. А сегодня все наоборот было! Девчонки из третьего класса видели.
— Шустрые какие.
— Слухи по утрам быстрее всех разносятся!
Ониси самодовольно кивнул и покосился на парту Тики. Та сидела, уставившись перед собой, и даже не достала ничего из вещей.
— Айдзава, а сумка где?
Она не ответила. Ониси перевел взгляд на меня. Я покачал головой. Ониси, что на него совсем не похоже, расспрашивать дальше не стал.
Вместо этого он понизил голос и наклонился к самому моему уху:
— Слышь... Ты реально в Саппоро валишь?
— Реально.
— Я тут погуглил: до Хоккайдо на самолете полтора часа лететь, синкансэны туда напрямую не ходят. Ты знал вообще?
— Знал. Переезжаю-то я.
— Ну да, логично.
Ониси скрестил руки на груди, уставился в потолок и бросил: «С тебя "Сирои Коибито1" в качестве гостинца». До отъезда оставался еще целый месяц.
Перед началом первого урока я положил Тике на парту пять листов бумаги и механический карандаш.
Она не подняла головы. Лишь раз нажала на кнопку карандаша, проверяя, выдвинулся ли грифель.
Наискосок от нас Юноки замерла, так и не перевернув страницу карманной книги.
Юноки Сара была старостой класса. На прошлой неделе именно она относила мои документы о переводе в учительскую. Когда наши взгляды встретились, Юноки молча вернулась к чтению.
На большой перемене Тика не пошла в крыло третьего года.
С самого лета она каждый день носила бенто Харуне-семпаю, с которым встречалась. Но ее бенто лежало в сумке, а сумка осталась дома.
Я выложил на крышку своего контейнера два кусочка тамагояки и один онигири, после чего пододвинул к Тике:
— Мама положила с запасом.
Это не было ложью. Сегодня утром мама действительно слепила на один онигири больше. Не сказав ни слова.
После уроков возле шкафчиков со сменной обувью Тика, стягивая туфли, негромко произнесла:
— Тору. Завтра тоже...
И оборвала фразу.
Держа туфлю в одной руке, она смотрела в полумрак своей полки.
— ...Да нет, ничего.
Она сунула ноги в уличную обувь, так и не поправив замятые задники.
Всю дорогу домой Тика тоже молчала.
Когда мы спустились с холма, у нее в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Рэн-семпай». Тика взглянула на экран и убрала трубку обратно, так и не ответив.
На светофоре у поворота к станции она однажды посмотрела на меня.
Я подумал, что она хочет что-то сказать, и стал ждать. Ждать мне не привыкать.
Зажегся зеленый, Тика отвернулась и первой шагнула на переход. Шаги, отстававшие на полшага, теперь звучали на полшага впереди.
Мы дошли до домов.
Темно-синяя дверь дома Айдзава и деревянная дверь дома Хино стояли бок о бок, выходя на одну улицу. В окнах Тики было темно. Мама говорила, что тетя Юри на этой неделе в ночную смену. Семья Айдзава — это только Тика и ее мать.
Тика сняла с шеи шарф, аккуратно сложила его и протянула мне.
Затем скрылась за темно-синей дверью. Звук закрывшегося замка показался непривычно тихим.
◇
Щелкнул выключатель в прихожей, и полоса света упала на деревянный порожек. Там сиротливо валялась сумка.
Она так и пролежала здесь целый день — брошенная утром, когда хозяйка в спешке натягивала обувь.
Тика подняла сумку и достала контейнер для бенто.
Сняла крышку: еда, которую мама собрала перед уходом на дежурство, лежала нетронутой, в точности как утром.
Стоя прямо посреди кухни, Тика взяла и съела один холодный кусок курицы караагэ.
«Я не слышала».
Она повторила эти слова про себя. Вслух не произнесла ни звука, но кухня отчего-то показалась до пугающего огромной.
На телефоне висело три сообщения от Харуны:
«Ты сегодня как?»
«На перемене не пришла».
«Хино правда переезжает?»
На последнюю строчку Тика смотрела очень долго.
Набрала в поле ответа: «Я не слышала» — и стерла. Набрала: «А ты знал?» — и снова стерла.
Так ничего и не отправив, она положила телефон экраном вниз и посмотрела в окно. На втором этаже соседнего дома горел свет в комнате Тору.
В кармане все еще холодил пальцы брелок с дельфином
◇
Вечером, когда я укладывал в коробку зимние вещи, на пороге комнаты появилась мама.
В руках она держала шарф, который вернула Тика. Должно быть, подобрала в прихожей, где я его бросил.
— Тору. Я думала промолчать, но все-таки...
Шорох скотча замер.
— Тика-тян сегодня утром уже в половине седьмого стояла на нашем крыльце.
Та самая Тика, которая за десять лет ни разу не смогла проснуться сама.
Сноски:
1 Сирои Коибито (яп. 白い恋人, букв. «белый возлюбленный») — популярное японское печенье с острова Хоккайдо, состоящее из двух тонких хрустящих пластинок теста ланг-де-ша с прослойкой из белого шоколада. Один из самых известных сувениров Японии.

Комментарии

Загрузка...