Эллинор не могла точно понять, что именно произошло у неё внутри.
Она лишь чувствовала кожей, как Кертис дышит тяжело и весь дрожит, как трётся головой о её шею, будто вымаливая прощение.
Неужели всё кончилось?
Эллинор, которую охватили бессилие и облегчение, медленно опустила обмякшие ноги.
Но, прежде чем её белые ноги коснулись простыни, чужая рука быстро подхватила их снова.
Мужчина, который только что обмяк, а теперь будто ничего и не было, приподнялся и снова обвил её мокрые ноги вокруг своей поясницы. А потом бережно поцеловал Эллинор в губы и тихо извинился:
— Простите. Не смог совладать с собой.
Она недоумённо смотрела на его смущённое лицо — и вдруг почувствовала внутри странное давление. Растерянный взгляд скользнул вниз, и она ощутила, как то, что шевелилось и росло внутри неё, набухает ещё больше.
— М-м!..
Эллинор, которой и в голову не приходило, что оно может раздаваться вширь, раздвигая её плоть, в испуге забилась. Он выдохнул сквозь зубы. От этого движения член мужчины, которого оно, похоже, только раззадорило, прибавил в объёме ещё раз.
— П-постойте.
Эллинор, которой сделалось страшно от плоти, что росла внутри без конца, торопливо схватила его и заговорила:
— Ч-что это? Это... до каких пор...
— Простите, что разочаровал вас.
На её растерянный вопрос последовало ещё одно учтивое извинение.
— Больше такого не повторится.
Объявив это с решительным лицом, будто обращался к сюзерену, Кертис отвёл бёдра. А потом перевёл дух и одним движением вошёл внутрь.
— Ах!
Эллинор, поражённая огромной плотью, что с трудом протиснулась во влажное пространство, снова расцарапала ему плечо. И, будто и это было наслаждением, Кертис выдохнул разгорячённый вздох и принялся неистово двигать бёдрами.
— К-Кертис, а-ах!..
От ощущения, не похожего на прежнее, от скорости, за которой она никак не поспевала, Эллинор застонала и вцепилась в него.
— Элли, ты... горячая. Как же хорошо...
Но мужчина, у которого, похоже, уже помутился рассудок, был поглощён одной-единственной целью и лишь по-звериному гнал её дальше.
В тот час, когда супруги, у которых первая ночь случилась так поздно, не замечали, как сгущается темнота, и были поглощены только друг другом...
* * *
Под покровом глубокой темноты женщина, окутанная тенью, шла призраком по безлюдному коридору.
Лицо старшей горничной, что несла тусклый светящийся камень, едва освещавший ей под ноги, — чтобы, упаси боже, не привлечь чьего-нибудь взгляда, — было омрачено тревогой.
По правде, ей хотелось повернуть назад прямо сейчас. Вернуться и наотрез отказать: не могу, это не то, что мне под силу.
Но Памела, сколько ни останавливалась и ни озиралась по сторонам, повернуть так и не решилась.
И не только потому, что попросила её об этом леди, за которой она ходила с давних пор, и не только потому, что та приставила нож к собственному горлу и умоляла её, поставив на кон свою жизнь.
Самой решающей причиной, по которой Памела не сумела до конца отказать Исадоре в её отчаянной просьбе, было то, что она — горничная, привезённая ею из родительского дома.
Исадора, вдовствующая великая герцогиня, выходя замуж за Гамильтона Шиермайума, привезла в этот замок лишь одну приближённую горничную.
Именно её, Памелу, что ныне стала старшей горничной. У женщины, которую по велению прежнего великого герцога, безумно любившего жену, продвинули небывало высоко, нить была теперь одна — Исадора.
Пусть та и была вдовствующей великой герцогиней, едва ли не заточённой в замке, для Памелы Исадора всё равно оставалась той, кому она обязана верностью. А если то, о чём та, рыдая, её молила, правда, — и единственной, кто мог вытащить её из этого дома, который вот-вот рухнет.
Она не знала, верный ли выбор сделала. Но Памела с мыслью, что, раз уж её всё равно выгонят без гроша из замка, где у неё нет ни родни, ни опоры, так пусть она хотя бы исполнит просьбу своей несчастной барышни, продолжала свой тягостный путь.
Всё-таки она отдала этому дому больше десяти лет: она хорошо выбирала дорогу там, где не бывает людей, и спустилась до самого холла на первом этаже. Памела, задерживавшая даже вздох облегчения, двигалась к цели ещё осмотрительнее.
Место, куда она нарочно пришла в час, когда сменялась внутренняя стража замка, было кабинетом великого герцога.
Точнее, помещение внутри него, куда мог входить лишь тот, кто носит титул великого герцога.
И что меня дёрнуло сболтнуть, что я, мол, лучше сама, вместо леди, которую наверняка поймают.
Она с опозданием пожалела, но было уже поздно. Благополучно войдя в коридор, где находился кабинет, Памела осторожно, стараясь не шуметь, достала связку ключей.
Главное преимущество старшей горничной — то, что у неё могут быть все ключи в замке, какие только есть. Разумеется, на случай чего у неё был и ключ от кабинета, и она осторожно отперла дверь.
Без труда открыв внешнюю дверь, Памела бесшумно пересекла приёмную и двинулась к кабинету. С трудом справившись с замком особого устройства, который не открыть одним лишь ключом, она наконец вошла и, оглядев помещение, глубоко вздохнула.
В комнате, куда она впервые проникла тайком глубокой ночью, да ещё в отсутствие хозяина, пахло безмолвием. Ощутив в этой тишине собственный страх и тревогу, Памела не стала мешкать и принялась за дело.
Третий книжный шкаф от окна, вторая полка снизу, красный биографический словарь...
Повторяя про себя место, названное Исадорой, Памела искала книгу и наконец нашла то, что нужно.
Не колеблясь, она слегка тронула край старой книги. Не вытащила до конца, а лишь приподняла и опустила, будто собираясь вытащить.
Глухой стук. Исадора не солгала. Памела увидела пространство за книжным шкафом, что открылся с тяжёлым звуком, ровно как та описывала, увидела темноту, которую оно в себе таило, — и невольно содрогнулась.
Но, зажав рот и проглотив звук, она не стала терять времени. Опомнившись, Памела мельком взглянула на наглухо закрытую дверь кабинета и, торопливо двинув застывшим телом, ступила туда.
Не оттого ли, что она сунулась в место, куда ей ни при каких обстоятельствах нельзя было входить? От вины и ужаса перехватило дыхание. Темнота, которую слабый светящийся камень одолеть не мог, сдавливала ей горло, точно яд.
Но, раз уж она зашла так далеко, она уже соучастница. Повторяя себе, что назад пути нет, Памела ощупью искала сейф.
Та сказала, что он точно в этом сейфе. Ключ от подземной темницы, где спит тот, кого её несчастная барышня так жаждет.
Наверное, где-то здесь... Побродив по тесному помещению, Памела вскоре обнаружила в стене нечто чужеродное, что слегка выступало. Несомненно, то самое, о чём говорила Исадора.
Но, вопреки её объяснению, что странный на вид сейф надо просто открыть, сколько Памела его ни разглядывала и ни ощупывала, никакой ручки на нём не находилось.
Да как же его открывают. Памела, изводясь от быстро уходящего времени, топталась на месте и лишь тогда, когда пора было уходить, заметила ещё один маленький запорный механизм.
А, вот оно что... Поднеся светящийся камень вплотную к круглой выемке, Памела нервно усмехнулась.
Ну да, не может же он открываться вот так просто. Как-никак тайник самого великого герцога.
Поняв, что в сведениях Исадоры была неточность, Памела поспешно прибралась. Она ничего лишнего не трогала, но всё же убрала возможные следы, вышла из тайника и поставила книгу на место.
Придётся прийти ещё раз.
Наведя всё в идеальный порядок, как и подобает опытной горничной, много лет прослужившей в замке, она положилась на следующий раз и призраком вернулась той же дорогой.
* * *
— М-м, а!..
Который теперь час и какая это по счёту вершина — я уже не знаю.
Запертая в его объятиях, похожих на уютный ад, Эллинор содрогнулась от очередного наслаждения.
Она не знала, когда ощущение внутри, поначалу бывшее чужеродной болью, склонилось в сторону наслаждения; когда чувство, которое она не умела назвать иначе как «горячо», обратилось в клокочущее удовольствие.
Известно было одно: перемена происходила очень медленно, но так отчётливо, что не почувствовать её было нельзя.
Поначалу Эллинор, не понимая даже, что он даёт ей наслаждение, в испуге просто кричала; и лишь после того, как это повторилось несколько раз, она поняла, что именно чувствует, и заплакала от стыда.
Но, как ни стыдили её собственные бестолковые стоны и влага, сбежать она не могла.
Ведь мужчина над ней ни за что её не отпускал — точно зверь, рождённый для того, чтобы давать ей наслаждение.
Только теперь я узнала. Что он такой бесцеремонный и въедливый. Что он настолько не джентльмен и настолько дикарь.
Кертис в постели был, по всему судя, далёк от воспитанного человека в опрятном платье. Достаточно вспомнить, что во второй раз он выпил до капли всю влагу, что пролилась из Эллинор.

Комментарии

Загрузка...