Пусть даже девочка, которой так шло розовое, за то время, что он её не видел, выросла и явилась перед ним женщиной, — первое впечатление от этого не исчезает.
Будь он сам тогда, когда впервые её увидел, тоже ребёнком, ещё куда ни шло, но между ними лежала разница в шесть лет.
А шесть лет между взрослым и взрослым и шесть лет между взрослым и ребёнком — вещи разные.
Он помнил, что ему было семнадцать, когда Эллинор было одиннадцать, и что ему было уже двадцать, когда ей было четырнадцать и в ней только начала проглядывать девушка, — и потому не мог простить себе вспыхнувшего чувства.
Девочка, что дала ему утешение, ради которого он не отрёкся от долга, должна была оставаться девочкой. Пусть это и невозможно, но женщиной ей быть было никак нельзя.
И как же так вышло. Кертис оглянулся на собственную совесть — он не думал, что способен стать героем, но всё-таки не считал себя бесстыдником, — и провёл ладонями по лицу.
Девочка и правда выросла красивой. Настолько, что в столичной чайной он с первого взгляда узнал в ней ту малышку и, сам того не ожидая, поразился.
Но всё-таки — к той самой Эллинор. К той девочке, что меня утешала, — и такие чувства...
Утешала, значит.
Кертис, мучившийся низменным вожделением, на такт позже уцепился за это слово и медленно опустил руки, которыми закрывал лицо.
Синие глаза, что смотрели теперь на дверь, скрытую до того ладонями, как последней преградой, странно блестели.
Слово «утешение» подходило. И когда была ребёнком, и теперь, когда стала взрослой, Эллинор всегда была для него утешением.
В прошлом, когда носила две косички, — светлым смехом; теперь, когда ей стали к лицу изящные платья, — слезами сочувствия.
Она была точно подарок, приготовленный для него Богом. И точно последняя молитва, ниспосланная жертвенному агнцу, которому скоро умирать.
Он знал, что мысль эта нелепа. Не мог не знать, что она не святая, ниспосланная Богом из жалости к нему, а отдельный человек, который просто изо всех сил живёт свою жизнь.
Но соблазну поддаются и зная. Для Кертиса таким соблазном была мысль, которую он придумал себе сам.
Если она и правда мой подарок. Если это последнее утешение, что мне оставлено...
Мы ведь оба уже взрослые — так разве это имеет значение?
Перед бесстыдной жадностью совесть в один миг забылась. Кертис сглотнул и посмотрел на проход, что блестел перед ним, точно соблазняя.
Не так уж многого я прошу. Всё, чего я хочу, — просто поговорить с ней ещё немного.
А если нельзя — то хотя бы взглянуть на её крепко спящее лицо. Хотя бы на безмятежный сон, что напоминает о детстве.
Пусть хоть на самое короткое мгновение. Лишь бы эта холодная ночь стала хоть немного не такой тёмной.
Растоптав крик рассудка, который требовал вести себя по-взрослому, Кертис медленно двинулся к запретной двери.
И при этом в нём всё же было рыцарство, что его удерживало: это не по-джентльменски. Был и голос здравого смысла: иди лучше к двери, что выходит в коридор, постучи там как положено и получи дозволение.
Но Кертису, который уже увидел короткий путь, все эти голоса казались вздором.
Он знал: вся эта храбрость — не более чем дурное желание, которое развеется в тот самый миг, как он выйдет из спальни.
Он сознавал это бессознательно. Что то, что он творит, — всего лишь глупый порыв. Что это лишь пламя, которое чуть погодя он, как всегда, по-взрослому сумеет затушить.
Но Кертис, которому хоть раз захотелось поступить так, как велит сердце, не сдерживаясь, как хочется, — в конце концов открыл маленькую дверь.
Ход, который ни разу не открывали после первой ночи, тем не менее — видно, горничные усердно за ним следили — отворился мягко, не скрипнув ни единой петлёй.
Но внутри всё было иначе. Как ни старайся, ставить там ненужные греющие камни, видно, не стали, и из хода потянуло стылым ветром.
От этого холода впору было опомниться. Но Кертис пустил и этот ветер на дрова для пламени, полыхавшего внутри, и всё-таки ступил туда.
С глухим стуком за спиной закрылась дверь. Тайный ход к спальне великой герцогини из соображений безопасности сделали довольно узким, и Кертису приходилось идти по нему, чувствуя лёгкую тесноту.
Из-за сумрака ли перед глазами, из-за тесноты ли, но Кертис дышал часто и коротко, как человек, которому не хватает воздуха, и торопливо перебирал ногами. С тревожным лицом он ускорял шаг и оглядывался назад, точно узник, сбежавший из страшной тюрьмы.
Только гляну — и обратно. По-взрослому, по-рыцарски. Осторожно, чтобы её не напугать, совсем ненадолго...
Точно не понимая, что уже сам по себе поход тайным ходом без спросу — поступок не джентльменский, Кертис одним духом пересёк узкий коридор.
Коридор был недлинный, и дверь, что вела к единственной цели, мигом оказалась перед носом. Очутившись в мгновение ока прямо перед дверью в спальню Эллинор, Кертис спрятал за спину руки, которые с какого-то момента дрожали от напряжения, и перевёл дух.
Открыть он всё же не решился и только прикусил щёку изнутри.
Не то чтобы растоптанная совесть вдруг набралась сил или он наконец сумел прислушаться к отчаянным воплям рассудка. Ведь он по-прежнему был во власти бесстыдного желания.
И всё же Кертис не решался толкнуть дверь и медлил — из-за света, что пробивался в щель.
Все двери замка Шиермайум, что выходили наружу, из-за сквозняков были устроены так, чтобы не пропускать ни струйки ветра, ни лучика света. Но внутренние двери, соединявшие помещения между собой, такого утепления не требовали, и в них ценили не столько пользу, сколько украшение.
То же было и с тайным ходом между спальнями. Пусть коридор и был холодноват, но повода наглухо затыкать дверную щель в этом, видно, не нашли, и сквозь незакрытый зазор пробивался слабый свет.
Кертис замялся, будто злой инкуб, которого этим светом изгоняют, и стал вслушиваться в то, что за дверью.
Одной из причин, по которым он с некоторой уверенностью открыл тайную дверь и ступил сюда, был поздний час.
Среди сведений, подхваченных за множеством совместных трапез, было и то, что Эллинор ложится очень рано. Он самовольно рассудил, что время её сна давно прошло и что просто украдкой взглянуть на её лицо будет не страшно.
Но, вопреки ожиданиям, она, похоже, не спала. Из-за света в щели, по которому угадывалась ярко освещённая спальня, Кертис застыл в мучительной нерешительности.
Пока он медлил, храбрость мало-помалу угасла. Всё вышло ровно так, как он и предполагал. Желание, что бешено подстёгивало сердце, незаметно поникло, а оттеснённые назад совесть и рассудок, дождавшись своего часа, принялись над ним насмехаться.
И ты после этого рыцарь и джентльмен? Где это видано, чтобы негодяй вламывался в спальню женщины на шесть лет моложе, за которой наблюдал с её детства? Взгляну, мол, только на спящее лицо. И, сотворив такую дерзость, ты надеешься по смерти взглянуть брату в глаза?..
В конце концов он проиграл этой горстке уцелевшей нравственности, что вопила во весь голос. Сыграл свою роль и ветер, студивший недосушенные волосы.
Я с ума сошёл. И как раз в тот миг, когда Кертис, с запозданием осознав, какую несвойственную ему глупость учинил, в ужасе собрался отступить...
За дверью послышались лёгкие шаги.
Только теперь сообразив, что эта дверь не только не удерживает свет, но и звук пропускает не лучше, Кертис вытаращил глаза.
В уши ему, застывшему от смятения, доносились шаги, что делались всё ближе. Дробный лёгкий топоток — будто маленькая белка или заяц взбирается в гору — быстро приближался, приближался и наконец замер прямо перед дверью.
К этому времени Кертис уже не мог даже дышать. Не в силах ни убежать, ни открыть, он застыл, как статуя, и ждал приговора.
Он и сам не понимал, хочет ли, чтобы та, что стояла за дверью, его заметила, или нет. Он только чувствовал, как сердце колотится так часто, что вот-вот разорвётся.
Сердце неслось вскачь, отдаваясь в рёбрах, и с силой выталкивало кровь. Даже перед ревущей виверной я так не волновался.
Только теперь на своей шкуре узнав, что такое настоящий страх перед неизвестным, Кертис смотрел на дверь, погружённую в тишину.
Прошла целая вечность. А может, так ему только казалось, и это был всего лишь миг.
После молчания, ответа о котором он, может статься, не узнает до самой смерти, судьба его наконец начала решаться.
Свет в дверной щели, тонкий, как нитка, понемногу разрастался.
Глядя, как медленно отворяется дверь в темноте, Кертис с большим опозданием яростно пожалел о своём дурацком порыве.
Не надо было открывать дверь. Или хотя бы не идти по ходу до конца. А уж если и на это не хватило ума — надо было удрать отсюда, едва послышались шаги.
Но Кертис, упустивший все эти возможности, мог лишь смотреть, как открывается дверь.
Наконец медленно двигавшаяся дверь распахнулась настежь и явила того, кто скрывался за ней.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали! 🖤
📖 Больше глав и продолжение — на сайте:
💖 Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:

Комментарии

Загрузка...