Туда, куда ступила её нога, оказалось декоративное зеркало — то самое, в котором она в прошлый раз разглядывала своё обнажённое тело. Кряхтя и налегая всем телом, Эллинор перетащила укутанное белой тканью зеркало к окну.
Оно было таким большим, что, закрыв всё окно, ещё и наползало на платяной шкаф, и в тот миг, когда зеркало встало на нужное Эллинор место, вся комната разом погрузилась во тьму.
Но Эллинор эта тьма казалась лишь уютной — словно она её оберегает.
Теперь, если кто-то откроет окно и полезет внутрь, зеркало разобьётся и поднимет грохот.
Даже реши хозяева нарочно ничего не замечать, при таком шуме кто-нибудь из слуг наверняка приоткроет дверь и завертит головой, — а значит, она выгадает хоть немного времени, чтобы позвать на помощь.
Только просчитав всё это, Эллинор снова с облегчением перевела дух.
Мысли вроде «что за маета» у неё не возникало ни на миг.
Минувшей ночью Эллинор узнала, что назавтра Морис О’Доннелл приглашён на ужин в дом Астер.
Похоже, ей сообщили об этом перед самым ужином не нарочно: горничная, передавшая весть, и сама была не своя — голову ломала, как наскоро убрать стол цветочной композицией.
А раз так, выходило, что Морис своевольно и нагло назначил столь ранний день, — а это означало, что он явится туда, где она, ради какой-то своей затеи.
Конечно, может, он приходит просто затем, чтобы поскорее назначить день свадьбы. Может, это всего лишь она, с расшатанными нервами, чересчур обороняется.
Но Эллинор знала: этот человек давно при всяком удобном случае украдкой пялился ей на грудь, а когда она жила при школе, всякий раз, прежде чем уйти, трогал ручку её двери, — и потому не могла не вооружиться хотя бы так.
Только бы эта ночь прошла спокойно.
Ещё раз проверяя дверную ручку и окно, Эллинор молилась про себя.
А если спокойно ей не пройти — пусть это хоть станет каким-нибудь поводом...
Подлая мысль мелькнула внезапно. Растерянно стоя перед зеркалом, что закрыло окно, Эллинор вдруг моргнула, словно её осенило.
И как она раньше не подумала. Ведь всякая беда граничит с возможностью.
В день, когда ей вынесли смертный приговор, та самая смерть, напротив, обернулась поводом зажить по-настоящему — этот переломный опыт был у неё за плечами. А ещё она хорошо знала его — по той чудесной встрече на берегу реки, где поздней ночью, под моросящим дождём, стояла, оцепенев. И теперь, словно зачарованная, Эллинор подошла к столу и села.
Пошарив в ящике, на который — теперь, когда солнечный свет был отрезан, — лёг мягкий полумрак, она достала кремовую почтовую бумагу, которую берегла и расходовала по чуть-чуть.
Помедлив, Эллинор вывела в первой строке имя того, чьё имя твердила всю прошлую ночь напролёт.
Глубокоуважаемому наследнику великого герцога Кертису Шиермайуму.
Раздумье было недолгим. Решившись, Эллинор нарушила правила эпистолярного этикета, которых привычно держалась.
Если этой ночью я расстанусь с жизнью, это будет самоубийство, похожее на убийство. Или же — убийство, похожее на самоубийство.
Нарушила она не один лишь тот светский канон, что вдалбливала ученицам, покуда у тех не навязнет в ушах. Как нередко случалось с нею при нём, сама того не замечая, Эллинор вновь, прикрываясь отчаянной мольбой, повела себя бесстыдно.
Быть может, вы, сэр, и поныне сомневаетесь, правду ли я говорю. Но теперь уже слишком поздно. Ведь сегодня вечером Морис О’Доннелл всё-таки приглашён в дом Астер.
Письмо, писанное в ущерб собственному достоинству, под конец не сохранило и малейшей учтивости.
Вместо учтивого прощания Эллинор вписала последнее желание и завершила короткое послание лёгким, точно летящим почерком.
Если хотите снова убедиться, правду я говорю или нет, приезжайте сегодня во Второй округ. Адрес я записала ниже.
Клюнет он на это письмо и явится в дом Астер или нет — наживка стоила того, чтобы хоть раз её закинуть. Ведь все удачи, что до сих пор выпадали ей рядом с сэром Шиермайумом, приходили как раз из-за этаких безрассудных выходок.
Может, и на этот раз...
На конце небрежно выведенной подписи проступила улыбка. Первая за весь день — искренняя.
* * *
Гортензии, что горничная второпях раздобыла для убранства стола, коротко подрезали и поставили в хрустальную вазу. Сузанна, пристально разглядывавшая бледно-розовые лепестки с чуть привядшими краями, взяла стоявший рядом бокал на длинной ножке.
Поднеся к губам крепкое вино, она оглядела «товар», сидевший напротив. Падчерица была в платье, которое Сузанна приготовила для неё к этому ужину.
Платье цвета слоновой кости, шедшее к её белой коже, было скроено так, что открывало плечи и шею, — и, в отличие от того, что выбрала сама хозяйка платья, имело смело вырезанное декольте.
Сузанна нарочно, отдельно вызвав портного, с которым советовалась Эллинор, приказала переменить фасон — и всё это ради нынешнего вечера. Не отнимая бокала от губ, она скосила одни лишь глаза на мужчину, сидевшего рядом с Эллинор.
Морис О’Доннелл, с причёской, чрезмерно набриолиненной и оттого неприятно лоснящейся, оглядывал её падчерицу глазами ещё более мерзкими, чем эта тошнотворная голова.
Место, на котором в открытую останавливались эти масляные глаза, время от времени менялось, но чаще всего задерживались они на одном.
Морис сидел много выше неё, и потому ему отлично была видна — ниже ключиц — округлая грудь, мягко облегаемая лоснящейся тканью.
Какое облегчение. Глядя, как Морис, грубо запихивая в рот сочащееся мясо, не может оторвать оттуда взгляда, Сузанна украдкой перевела дух.
Недавно, когда из гостиной переходили в столовую, ей почудилось, будто председатель, сопровождавший Эллинор, изливает на ту недовольство, и Сузанна забеспокоилась, — но, к счастью, то было, видно, пустячное брюзжание.
Если так и дальше, со сватовством всё пройдёт гладко. Гадая, золочёные ли у Мориса пуговицы или чистого золота — те, что едва сдерживали грузное брюхо, — Сузанна легко опустила бокал.
— Видать, обед нынче пропустили.
Пока успокоившаяся Сузанна принялась о чём-то совещаться с сидевшим рядом мужем, Морис по-свойски заговорил с Эллинор:
— Или, может, мясо любите? Гляжу, как незамужняя девица столько ест, — не иначе так оно и есть.
На эти слова Эллинор задержала у самого рта вилку с насаженным ростбифом и взглянула на свою тарелку.
С тарелки, на которую и положили-то немного, исчезли всего несколько грибов да два кусочка мяса. То, что Эллинор подносила ко рту, было лишь третьим.
Поглядев на ломтик мяса, нарезанный не крупнее лежавшего перед ней рафинада, Эллинор перевела взгляд в сторону. От еды на тарелке Мориса О’Доннелла только и осталось, что бурая подлива.
— Да.
Чувствуя, как и без того невеликий аппетит падает до самого дна, Эллинор затолкала мясо в рот:
— Скорее люблю.
— Поговаривают, аппетит и похоть меж собой связаны.
Но это был неверный ответ. Она ведь старалась хоть чем-нибудь ему опротиветь — а он возьми да и поверни всё этак. Подавляя позыв к тошноте, Эллинор через силу жевала то, что было во рту.
— Ну как? Похоже на правду?
— Как сказать... Впервые такое слышу.
Знала бы — просто отложила бы вилку. Хотя нет: тогда он опять стал бы приставать, что, мол, мало есть — женская добродетель.
Не ведая, что Эллинор раздумывает, не выплюнуть ли уж лучше то, что во рту, Морис и вовсе повернулся к ней всем телом и захохотал:
— Да уж конечно, где вам знать. Откуда такой скромнице, как учительница Астер, знать про этакое.
— ...
— И всё же мне бы хотелось, госпожа Эллинор, чтобы вы любили мясо чуть поменьше. Как-никак разница в годах у нас всё же есть.
Оттого что он всем своим грузным телом подался к ней, изо рта его ещё сильнее понесло смрадом, перемешанным с запахом снеди. Эллинор, сдерживая тошноту — на сей раз не от душевного состояния, а по самой что ни на есть телесной причине, — проглотила едва прожёванный комок.
— Наша дочь вовсе не так уж любит мясо.
Довольно она вытерпела. Едва опустошив рот, Эллинор уже собиралась под предлогом нездоровья встать из-за стола — и в этот самый миг...
— Должно быть, ей хотелось понравиться господину О’Доннеллу, оттого и сглупила по неопытности, — так что не взыщите, отнеситесь к ней снисходительно.
Словно угадав её желание сбежать из-за стола, Сузанна, сидевшая напротив, вмешалась в разговор.
— К счастью, я как раз люблю глупеньких женщин, госпожа Астер.
Будто это его несказанно радовало, Морис снова захохотал, колыхая брюхом:
— На что нужна умная жена? От неё одни шум да крик. Жене положено быть тихой да хорошо прислуживать мужу — вот такая в самый раз.
От этой донельзя пошлой манеры уголки губ Сузанны мелко дёрнулись. Но лишь на миг. Быстро стерев с губ презрение, она ласковым голосом окликнула падчерицу по имени:
— Какое счастье, Эллинор. Будущий муж тобою доволен.
Эллинор, что пропускала мимо ушей разговор этих двоих — вслушаешься, только муторно станет, — повернула голову к Сузанне.
— Я ведь тебе говорила.
Спустив на одну сторону тёмно-каштановые кудри, прекрасная мачеха с губами такими же алыми, как вино перед ней, прошептала падчерице:
— Что господин О’Доннелл в салоне госпожи Браун учтиво объявил о своём намерении просить твоей руки.

Комментарии

Загрузка...