— Значит... я ведь ничего такого не сделала и не сказала, правда?
— Значит... я ведь ничего такого не сделала и не сказала, правда?
Они отошли уже довольно далеко, когда Чэнь Цзюньцянь наконец услышал этот тихий, робкий вопрос Чжу Ваньюнь.
Они отошли уже довольно далеко, когда Чэнь Цзюньцянь наконец услышал этот тихий, робкий вопрос Чжу Ваньюнь.
— Да, — ответил Чэнь Цзюньцянь. К её огромному удивлению, он заговорил быстро, с неожиданной горячностью: — Но если бы я этого не сделал, ты бы никогда не согласилась пойти со мной. А потом, со временем, наверняка привычно обвинила бы во всём кого угодно, только не себя.
— Да, — ответил Чэнь Цзюньцянь. К её огромному удивлению, он заговорил быстро, с неожиданной горячностью: — Но если бы я этого не сделал, ты бы никогда не согласилась пойти со мной. А потом, со временем, наверняка привычно обвинила бы во всём кого угодно, только не себя.
Он на секунду замолчал, глядя на неё.
Он на секунду замолчал, глядя на неё.
— Винить всех вокруг, хотя корень беды в тебе самой. Делать вид, что всё нормально, закрывать на проблемы глаза и безропотно прятаться в мире книг... А когда захочется написать что-то своё, вдруг понять, что писать-то и не о чем, потому что ты даже не пыталась сделать шаг наружу, выбраться из своей раковины.
— Винить всех вокруг, хотя корень беды в тебе самой. Делать вид, что всё нормально, закрывать на проблемы глаза и безропотно прятаться в мире книг... А когда захочется написать что-то своё, вдруг понять, что писать-то и не о чем, потому что ты даже не пыталась сделать шаг наружу, выбраться из своей раковины.
Чжу Ваньюнь замерла на месте. Чэнь Цзюньцянь повернулся к ней и просто ткнул себя пальцем в грудь:
Чжу Ваньюнь замерла на месте. Чэнь Цзюньцянь повернулся к ней и просто ткнул себя пальцем в грудь:
— Но прямо сейчас, прямо здесь — я стою перед тобой. За последний месяц мы обменялись тринадцатью книгами. Если тебе до сих пор не по себе, ладно. Я провожу тебя обратно и сразу уйду.
— Но прямо сейчас, прямо здесь — я стою перед тобой. За последний месяц мы обменялись тринадцатью книгами. Если тебе до сих пор не по себе, ладно. Я провожу тебя обратно и сразу уйду.
Глядя на Чжу Ваньюнь, которая во многом напоминала его самого в прошлой жизни, Чэнь Цзюньцянь не мог отрицать: он относился к ней по-особенному. Возможно, сейчас он просто пытался стать тем человеком, встретить которого когда-то отчаянно мечтал он сам.
Глядя на Чжу Ваньюнь, которая во многом напоминала его самого в прошлой жизни, Чэнь Цзюньцянь не мог отрицать: он относился к ней по-особенному. Возможно, сейчас он просто пытался стать тем человеком, встретить которого когда-то отчаянно мечтал он сам.
Он не знал, как сложилась судьба Чжу Ваньюнь в его прежней реальности, но отлично помнил собственный путь.
Он не знал, как сложилась судьба Чжу Ваньюнь в его прежней реальности, но отлично помнил собственный путь.
В детстве, когда не спалось, он ворочался в постели и сочинял сказки, уносясь в мир собственных фантазий. Но в какой-то момент всё изменилось. Перед сном он стал прокручивать в памяти прожитые дни, до бесконечности пересчитывая глупые ошибки, которых легко можно было избежать. Он мысленно просил прощения у пустоты, горько раскаивался, ведя беззвучный диалог, который никто, кроме него самого, не слышал.
В детстве, когда не спалось, он ворочался в постели и сочинял сказки, уносясь в мир собственных фантазий. Но в какой-то момент всё изменилось. Перед сном он стал прокручивать в памяти прожитые дни, до бесконечности пересчитывая глупые ошибки, которых легко можно было избежать. Он мысленно просил прощения у пустоты, горько раскаивался, ведя беззвучный диалог, который никто, кроме него самого, не слышал.
После смерти родителей в его жизни не происходило никаких потрясений. Всё катилось по колее серых, невзрачных будней. Но однажды он очнулся и понял: внутри не осталось ничего. Пустота. Апатия сожрала все его чувства, вымела дочиста любые крохи былого задора.
После смерти родителей в его жизни не происходило никаких потрясений. Всё катилось по колее серых, невзрачных будней. Но однажды он очнулся и понял: внутри не осталось ничего. Пустота. Апатия сожрала все его чувства, вымела дочиста любые крохи былого задора.
Его никогда особо не замечали, его заслуги не признавали. Со временем он замкнулся, разучился привлекать к себе внимание. Его даже начинало коробить, когда он видел, как другие легко находят общий язык и без умолку болтают обо всём на свете. А когда кто-то садился в лужу, ему было совсем не смешно — он испытывал лишь жгучий стыд за чужую неловкость.
Его никогда особо не замечали, его заслуги не признавали. Со временем он замкнулся, разучился привлекать к себе внимание. Его даже начинало коробить, когда он видел, как другие легко находят общий язык и без умолку болтают обо всём на свете. А когда кто-то садился в лужу, ему было совсем не смешно — он испытывал лишь жгучий стыд за чужую неловкость.
Лишь гораздо позже Чэнь Цзюньцянь понял: он просто превращался в очередного скучного взрослого.
Лишь гораздо позже Чэнь Цзюньцянь понял: он просто превращался в очередного скучного взрослого.
Собственно, именно этот страх когда-то и заставил его ухватиться за шанс переродиться.
Собственно, именно этот страх когда-то и заставил его ухватиться за шанс переродиться.
Дети не должны быть такими. В памяти всплыли слова писателя Пипилу: «Если взрослые в этой стране сюсюкают и ведут себя как дети, то детям ничего не остаётся, кроме как притворяться взрослыми и брать на себя их заботы».
Дети не должны быть такими. В памяти всплыли слова писателя Пипилу: «Если взрослые в этой стране сюсюкают и ведут себя как дети, то детям ничего не остаётся, кроме как притворяться взрослыми и брать на себя их заботы».
Он вернулся в прошлое, чтобы спасти себя от унылой взрослой доли. Разве мог он теперь безучастно смотреть, как точно такой же ребёнок медленно увязает в том же болоте?
Он вернулся в прошлое, чтобы спасти себя от унылой взрослой доли. Разве мог он теперь безучастно смотреть, как точно такой же ребёнок медленно увязает в том же болоте?
Конечно, объяснять всё это Чжу Ваньюнь не стоило. Он высказал всё, что нужно, и теперь молча ждал её решения.
Конечно, объяснять всё это Чжу Ваньюнь не стоило. Он высказал всё, что нужно, и теперь молча ждал её решения.
Для Чжу Ваньюнь эти слова прозвучали куда больнее, чем если бы кто-то при всём классе высмеял её за то, что она помогает бабушке торговать на рынке, привозя овощи на трёхколёсной тележке. Обиду от чужих насмешек она хотя бы могла предугадать.
Для Чжу Ваньюнь эти слова прозвучали куда больнее, чем если бы кто-то при всём классе высмеял её за то, что она помогает бабушке торговать на рынке, привозя овощи на трёхколёсной тележке. Обиду от чужих насмешек она хотя бы могла предугадать.
Честно говоря, она даже не уловила половины того, что Чэнь Цзюньцянь пытался до неё донести. Её перегруженный мозг зацепился лишь за один пугающий вывод.
Честно говоря, она даже не уловила половины того, что Чэнь Цзюньцянь пытался до неё донести. Её перегруженный мозг зацепился лишь за один пугающий вывод.
Если она прямо сейчас промолчит, если снова опустит голову и спрячется от мира, как делала это в кузове тележки, то этот мальчик... её книжный товарищ, друг по переписке... да кем бы он ни был, он точно её друг! — просто развернётся и навсегда исчезнет из её жизни.
Если она прямо сейчас промолчит, если снова опустит голову и спрячется от мира, как делала это в кузове тележки, то этот мальчик... её книжный товарищ, друг по переписке... да кем бы он ни был, он точно её друг! — просто развернётся и навсегда исчезнет из её жизни.
— Я... я тоже хотела позвать тебя погулять. И в библиотеку тоже...
— Я... я тоже хотела позвать тебя погулять. И в библиотеку тоже...
Кажется, это была первая девочка с момента его перерождения, которую он умудрился довести до слёз. И это при том, что она была даже выше его ростом! К счастью, Чжу Ваньюнь вовремя шумно шмыгнула носом и сдержалась.
Кажется, это была первая девочка с момента его перерождения, которую он умудрился довести до слёз. И это при том, что она была даже выше его ростом! К счастью, Чжу Ваньюнь вовремя шумно шмыгнула носом и сдержалась.
Почти в то же мгновение перед глазами Чэнь Цзюньцяня, доселе молчавшая, всплыла системная панель с отчётом о её совместимости:
Почти в то же мгновение перед глазами Чэнь Цзюньцяня, доселе молчавшая, всплыла системная панель с отчётом о её совместимости:
[Отчёт о совместимости Чжу Ваньюнь с канонами романтической комедии]
[Отчёт о совместимости Чжу Ваньюнь с канонами романтической комедии]
[- Внешность: класс А]
[- Внешность: класс А]
[- Базовые способности: класс А]
[- Базовые способности: класс А]
[- Характер: класс D]
[- Характер: класс D]
[- Способность к действию: класс А]
[- Способность к действию: класс А]
[- Красноречие: класс D]
[- Красноречие: класс D]
[- Текущий уровень совместимости: класс B]
[- Текущий уровень совместимости: класс B]
Разглядывать системные окна сейчас было некогда. Это не какая-то там важная ачивка, а обычный запоздалый отчёт. Тем более что Чжу Ваньюнь перешла к решительным действиям и буквально зажала его на месте.
Разглядывать системные окна сейчас было некогда. Это не какая-то там важная ачивка, а обычный запоздалый отчёт. Тем более что Чжу Ваньюнь перешла к решительным действиям и буквально зажала его на месте.
Если говорить точнее, она прижала его к стене. Причём задействовала обе руки.
Если говорить точнее, она прижала его к стене. Причём задействовала обе руки.
— То, что ты пришёл за мной... позвал гулять... я правда рада. Очень, просто безумно рада!
— То, что ты пришёл за мной... позвал гулять... я правда рада. Очень, просто безумно рада!
Пытаясь придать своим словам убедительности, она вымучила улыбку, хотя её глаза всё ещё блестели от подступающих слёз. Спустя пару секунд она наконец опустила руки и, стараясь говорить как можно непринуждённее, перевела тему:
Пытаясь придать своим словам убедительности, она вымучила улыбку, хотя её глаза всё ещё блестели от подступающих слёз. Спустя пару секунд она наконец опустила руки и, стараясь говорить как можно непринуждённее, перевела тему:
— У меня есть читательский билет в городскую библиотеку. А у тебя?
— У меня есть читательский билет в городскую библиотеку. А у тебя?
— Нет. Я раньше редко брал там книги.
— Нет. Я раньше редко брал там книги.
— Вот как... Тогда можешь пользоваться моим! Книги вернёшь мне в школе, когда прочитаешь. Я всё равно хожу туда каждые выходные.
— Вот как... Тогда можешь пользоваться моим! Книги вернёшь мне в школе, когда прочитаешь. Я всё равно хожу туда каждые выходные.
— Хорошо.
— Хорошо.
Словно и не было этой недавней эмоциональной вспышки, они, мирно беседуя о пустяках, зашагали к библиотеке, которая оказалась совсем близко.
Словно и не было этой недавней эмоциональной вспышки, они, мирно беседуя о пустяках, зашагали к библиотеке, которая оказалась совсем близко.
В отличие от бурлящих праздничных улиц, здесь, внутри, царила умиротворяющая тишина. Отчасти дисциплинировали таблички «Соблюдайте тишину», развешанные на каждом углу, но главным образом дело было в отсутствии людей. В залах сидело лишь несколько школьников, усердно корпевших над домашним заданием.
В отличие от бурлящих праздничных улиц, здесь, внутри, царила умиротворяющая тишина. Отчасти дисциплинировали таблички «Соблюдайте тишину», развешанные на каждом углу, но главным образом дело было в отсутствии людей. В залах сидело лишь несколько школьников, усердно корпевших над домашним заданием.
Чэнь Цзюньцянь смутно помнил эти залы — в его прошлом будущем библиотеку несколько раз капитально перестраивали. А вот Чжу Ваньюнь явно ориентировалась здесь как дома. Она уверенно повела его в зону со свободным доступом.
Чэнь Цзюньцянь смутно помнил эти залы — в его прошлом будущем библиотеку несколько раз капитально перестраивали. А вот Чжу Ваньюнь явно ориентировалась здесь как дома. Она уверенно повела его в зону со свободным доступом.
Разумеется, далеко не все книги можно было брать безвозмездно, но даже той части, что находилась в открытом доступе, хватило бы на несколько жизней вдумчивого чтения.
Разумеется, далеко не все книги можно было брать безвозмездно, но даже той части, что находилась в открытом доступе, хватило бы на несколько жизней вдумчивого чтения.
Остановившись перед стеллажом с детской литературой, Чэнь Цзюньцянь машинально протянул руку и провёл кончиками пальцев по ровному строю корешков. У него была эта давняя, неискоренимая привычка истинного книгочея.
Остановившись перед стеллажом с детской литературой, Чэнь Цзюньцянь машинально протянул руку и провёл кончиками пальцев по ровному строю корешков. У него была эта давняя, неискоренимая привычка истинного книгочея.
Одно лишь это мимолётное прикосновение дарило ему глубокое, почти физическое чувство покоя и уюта.
Одно лишь это мимолётное прикосновение дарило ему глубокое, почти физическое чувство покоя и уюта.
— Обычно тут стоят «Тайны мира» и «Загадки истории Китая», — негромко заметила Чжу Ваньюнь. — Наверное, кто-то взял почитать.
— Обычно тут стоят «Тайны мира» и «Загадки истории Китая», — негромко заметила Чжу Ваньюнь. — Наверное, кто-то взял почитать.
Она окинула взглядом полки.
Она окинула взглядом полки.
— Книг Чжэн Юаньцзе почему-то совсем мало. Может, их расхватывают моментально. А вот «Дневник улыбающегося кота» Ян Хунъин на месте. Хочешь взглянуть?
— Книг Чжэн Юаньцзе почему-то совсем мало. Может, их расхватывают моментально. А вот «Дневник улыбающегося кота» Ян Хунъин на месте. Хочешь взглянуть?
Чэнь Цзюньцянь проследил за её взглядом и наугад вытянул один из томиков. По чистой случайности это оказался «Тот чёрный полдень» — его любимая повесть во всей серии, рассказывающая о событиях во время сокрушительного Вэньчуаньского землетрясения.
Чэнь Цзюньцянь проследил за её взглядом и наугад вытянул один из томиков. По чистой случайности это оказался «Тот чёрный полдень» — его любимая повесть во всей серии, рассказывающая о событиях во время сокрушительного Вэньчуаньского землетрясения.
— Я читал всю серию, — вполголоса ответил он. — Но эта — особенная. Очень её люблю.
— Я читал всю серию, — вполголоса ответил он. — Но эта — особенная. Очень её люблю.
— Правда? — Чжу Ваньюнь согласно закивала. — Мне она тоже безумно нравится. В прошлом году, когда в школе собирали пожертвования пострадавшим, я отдала целый юань.
— Правда? — Чжу Ваньюнь согласно закивала. — Мне она тоже безумно нравится. В прошлом году, когда в школе собирали пожертвования пострадавшим, я отдала целый юань.
— И я. Сэкономил на завтраке.
— И я. Сэкономил на завтраке.
— А как тебе «Соломенный дом» или «Бронзовый подсолнух» Цао Вэньсюаня?
— А как тебе «Соломенный дом» или «Бронзовый подсолнух» Цао Вэньсюаня?
— Первая у меня есть дома, а вторую я уже читал в библиотеке.
— Первая у меня есть дома, а вторую я уже читал в библиотеке.
Они продолжали изучать полки. Теперь уже Чэнь Цзюньцянь, понизив голос до шепота, поинтересовался у спутницы:
Они продолжали изучать полки. Теперь уже Чэнь Цзюньцянь, понизив голос до шепота, поинтересовался у спутницы:
— А зарубежных авторов ты читаешь? Ну, скажем, «Маленького принца» или «Хайди»?
— А зарубежных авторов ты читаешь? Ну, скажем, «Маленького принца» или «Хайди»?
— «Маленького принца» пробовала, но, если честно, мало что поняла. «Хайди» не читала. А из зарубежного... мне очень нравится «Тотто-тян у окна».
— «Маленького принца» пробовала, но, если честно, мало что поняла. «Хайди» не читала. А из зарубежного... мне очень нравится «Тотто-тян у окна».
Чэнь Цзюньцянь прекрасно знал эту классическую повесть японской писательницы Тэцуко Куроянаги, входившую во все списки рекомендованной литературы для внеклассного чтения. Вспомнив любимую присказку директора Кобаяси, которой тот неизменно подбадривал маленькую героиню, он невольно улыбнулся и тихо произнёс:
Чэнь Цзюньцянь прекрасно знал эту классическую повесть японской писательницы Тэцуко Куроянаги, входившую во все списки рекомендованной литературы для внеклассного чтения. Вспомнив любимую присказку директора Кобаяси, которой тот неизменно подбадривал маленькую героиню, он невольно улыбнулся и тихо произнёс:
— Ты на самом деле очень хорошая девочка.
— Ты на самом деле очень хорошая девочка.
Чжу Ваньюнь удивлённо моргнула.
Чжу Ваньюнь удивлённо моргнула.
— Знаешь... ты первый, кто мне это говорит.
— Знаешь... ты первый, кто мне это говорит.
— А как же бабушка?
— А как же бабушка?
— Она называет меня послушной внученькой.
— Она называет меня послушной внученькой.
Смутившись от собственных слов, она прикрыла лицо зажатой в руках книгой.
Смутившись от собственных слов, она прикрыла лицо зажатой в руках книгой.
Буря в её душе окончательно улеглась. Чжу Ваньюнь поняла, что Чэнь Цзюньцянь прав: она сама загнала себя в угол надуманными обязательствами. Бабушка ведь совсем не против, чтобы она погуляла с другом.
Буря в её душе окончательно улеглась. Чжу Ваньюнь поняла, что Чэнь Цзюньцянь прав: она сама загнала себя в угол надуманными обязательствами. Бабушка ведь совсем не против, чтобы она погуляла с другом.
Напротив, останься она на рынке, бабушка наверняка корила бы себя за то, что лишает внучку нормального детства, заставляя уныло сидеть на ящиках посреди шумных торговых рядов вместо того, чтобы радоваться праздникам, как все сверстники.
Напротив, останься она на рынке, бабушка наверняка корила бы себя за то, что лишает внучку нормального детства, заставляя уныло сидеть на ящиках посреди шумных торговых рядов вместо того, чтобы радоваться праздникам, как все сверстники.
Они с бабушкой любили друг друга, но эта забота давно превратилась в обоюдное немое мучение без единого проблеска радости.
Они с бабушкой любили друг друга, но эта забота давно превратилась в обоюдное немое мучение без единого проблеска радости.
Если бы Чэнь Цзюньцянь сегодня бесцеремонно не разрушил этот заколдованный круг, они бы так и изводили друг друга чувством вины до самого конца каникул.
Если бы Чэнь Цзюньцянь сегодня бесцеремонно не разрушил этот заколдованный круг, они бы так и изводили друг друга чувством вины до самого конца каникул.
Чжу Ваньюнь закусила губу и заметила, что Чэнь Цзюньцянь тянется к книге на самой верхней полке, куда его росту едва хватало дотянуться.
Чжу Ваньюнь закусила губу и заметила, что Чэнь Цзюньцянь тянется к книге на самой верхней полке, куда его росту едва хватало дотянуться.
— Давай помогу.
— Давай помогу.
Пользуясь преимуществом в росте, она грациозно поднялась на цыпочки и протянула руку к той же книге.
Пользуясь преимуществом в росте, она грациозно поднялась на цыпочки и протянула руку к той же книге.
Их пальцы соприкоснулись на пыльном корешке.
Их пальцы соприкоснулись на пыльном корешке.
Раз, два, три...
Раз, два, три...
Они осторожно потянули книгу на себя и сняли её с полки.
Они осторожно потянули книгу на себя и сняли её с полки.
На обложке был изображён воющий волк. Но это была не «Мечта о волчьем короле» Шэнь Шиси.
На обложке был изображён воющий волк. Но это была не «Мечта о волчьем короле» Шэнь Шиси.
В руках они держали «Зов предков» Джека Лондона.
В руках они держали «Зов предков» Джека Лондона.

Комментарии

Загрузка...