Послеполуденное солнце пробивалось сквозь лёгкую занавеску. Из чашки с кофе лениво поднимался пар; на косых лучах света он отливал едва уловимой синевой.
Чэн Цзяньтан внешне не показывал волнения, но на душе у него кошки скребли: начальник станции собственноручно подал ему кофе — такого раньше не случалось. Он где-то читал, что начальство, которое внезапно начинает обходиться с подчинёнными подчёркнуто уважительно, обычно так и поступает перед тем, как отправить их на верную смерть.
«Неужели начальник и впрямь собирается поручить мне смертельно опасное задание? Что, убить Ли Шиляна и Чжоу Фэнсюя? Неужели этот день наконец настал?»
Даже понимая, что задание это — «один шанс из десяти», и испытывая страх, Чэн Цзяньтан и не думал отказываться. Люди их ремесла с самого начала готовы жертвовать собой в любой момент. А об отказе не могло быть и речи — слишком суровы были порядки в Особом отделе.
Между смертью одного человека и смертью всей семьи Чэн Цзяньтан не ошибся бы в выборе.
— Цзяньтан...
— Да, начальник, отдавайте приказ!
— А? Какой приказ? Ха-ха... Ты не так понял. Уж не решил ли ты, что эта чашка кофе — прощальная?
Чэн Цзяньтан растерянно замер, не зная, смеяться ему или плакать, — лицо у него стало презабавное.
— Начальник, я...
— Хе-хе, если бы я вправду поил тебя на дорожку, одной чашкой кофе тут не отделаться.
— Ха-ха, ха-ха...
Чэн Цзяньтан мог лишь сухо смеяться. «А что ещё скажешь? Не говорить же, что я, выходит, стою всего лишь чашки кофе?»
— Ладно, к делу. Что с проверкой тех, кто знаком с сотрудниками линьаньской станции?
— Всё уже проверили. Отправлять их немедленно?
— Да, немедленно. Пока пусть побудут в отряде особого назначения и ждут распоряжений свыше. И ещё: тех, кто вышел из шанхайских банд, проверяй особо строго и используй с оглядкой.
— Это... начальник опасается, что они могут передумать?
— Да. Сейчас война Сопротивления с каждым днём всё тяжелее, люди со слабой волей могут дрогнуть. В нашем деле нельзя держать рядом с собой мину замедленного действия.
— Понимаю. Использовать их, но и остерегаться.
— Только не делай это слишком явно, чтобы не ранить верных людей.
— Слушаюсь! Я понял.
Ван Тяньму с улыбкой кивнул, всем видом показывая: «Ты стараешься — я спокоен». И Чэн Цзяньтан почувствовал в груди тепло. Глядя, как начальник неторопливо потягивает кофе и держится так, будто перед ним обрушись гора Тайшань — и то не дрогнет, он ещё сильнее проникся уважением к его твёрдости и мужеству.
— Начальник, а предательство Чжоу Фэнсюя уже подтвердилось? И удалось ли получить сведения о Ли Шиляне?
— Хе-хе, ты уверен, что сможешь покарать этих двоих?
— Э-э... стоит вам приказать — и мы выполним задание, не жалея жизни.
— Хм, смелость похвальна. Но в нашем деле нельзя действовать очертя голову...
С этими словами Ван Тяньму вздохнул. Они уже слишком часто действовали очертя голову — именно потому, что оперативники на местах не жалели жизней, Особый отдел и снискал себе грозную славу.
Чэн Цзяньтан и сам всё понимал: погибали ведь его братья. А вот почему приходилось воевать напролом — об этом следовало бы спросить босса Дая. Может быть, с той высоты, на которой стоит начальство, такие жертвы казались неизбежными?
Помолчав, Ван Тяньму поставил чашку и невозмутимо произнёс:
— Эти два предателя уже покараны!
— Что?! На... начальник, вы... вы серьёзно?!
Чэн Цзяньтан остолбенел, глаза у него чуть не вылезли из орбит. Он понимал, что это неучтиво, но совладать со своим лицом не мог.
— Серьёзно. Их покарали прошлой ночью.
— Но как... это же невозможно! Неужели под началом у вас есть ещё люди... э-э, я не то имел в виду.
— Хе-хе, неважно. Но о чём не положено спрашивать — не спрашивай. Этих двоих действительно больше нет, однако в Линьане предал не один Чжоу Фэнсюй. Дело ещё не закрыто.
К концу фразы лицо Ван Тяньму сделалось суровым.
— Понял. Вернувшись, я проверю всё ещё раз.
— И ещё: дисциплина... Я слышал, некоторые бойцы частенько ходят по танцевальным залам и игорным притонам. С ними нужно держать ухо востро. Если не сможешь с ними справиться — отправляй в отряд особого назначения. Для работы в тылу врага лучше недобрать людей, чем набрать кого попало.
— Слушаюсь!
— Не задерживаю, ступай работать. Цзяньтан, при сильном ветре познаётся крепкая трава. Ты — доверенный мне человек, и я бы не хотел потом заботиться о твоей семье. Будь осторожен, в сто раз осторожен!
— Слушаюсь! Я всё понял. Разрешите идти.
Проводив Чэн Цзяньтана, Ван Тяньму покосился на газету, лежавшую на журнальном столике, и нахмурился. Немного подумав, он подошёл к письменному столу, взял бумагу и набросал две телеграммы.
Первая — донесение о резне мирных жителей в районе Пудуна, устроенной японскими дьяволами, а также о том, что японская часть, участвовавшая в этой резне, подверглась ответному удару и понесла тяжёлые потери среди офицеров.
Вторая — о том, что Чжоу Фэнсюй действительно оказался предателем, а Ли Шилян и Чжоу Фэнсюй уже покараны. Ван Тяньму больше всего ломал голову над тем, как объяснить ход операции и на кого записать заслугу.
Поразмыслив, он решил выдумать некоего завербованного им мастера оперативной работы — дескать, привлёк его ещё в Тяньцзине среди вольных бойцов из народа. Кодовое имя... пусть будет Рубака.
Затем Ван Тяньму перевёл тексты телеграмм в цифровые коды, чтобы, когда придёт Фан Линьпин, тот передал их радисту для отправки. Представив, какое лицо сделает босс Дай, получив эти телеграммы, Ван Тяньму и сам с нетерпением этого ждал.
...
Вечером Чжан Сяо поужинал и направился домой с небольшим кулёчком лакомств, по дороге здороваясь с приветливыми соседями.
Едва он подошёл к дому, как услышал, что домовладелица на кого-то кричит. И впервые ему довелось видеть, как она отчитывает двух своих дочерей.
Чжан Сяо не стал спешить входить. Появись он сейчас — всем стало бы неловко. Особенно девушкам: они в том возрасте, когда очень дорожат своим лицом, и если посторонний увидит, как их ругают, им будет стыдно. Поэтому он уселся на деревянную скамейку у стены и вместе с любопытными соседями стал слушать, в чём же дело.
Оказалось, завтра школа этих девчонок устраивает демонстрацию. Повод, разумеется, — осуждение резни, устроенной японскими дьяволами в Пудуне. Об этом сегодня написали газеты: сообщила редакция из французской концессии, да ещё и фотографии приложила.
Домовладелица, естественно, не хотела отпускать дочерей на демонстрацию. В душе она тоже ненавидела зверства японских чертей, но боялась даже рот открыть. Простые обыватели не хотят рисковать, а уж тем более не позволят рисковать глупеньким девчонкам, которые ничего в жизни не понимают.
На самом деле так же думало и большинство соседей. Им оставалось лишь прятать гнев и ненависть в душе. Тайком пожертвовать деньги на войну Сопротивления — не поскупятся, хоть до тла разориться готовы. А вот открыто пойти против японских дьяволов — на это у них не хватало смелости.
Таков простой народ: пока его не припрут к стенке и не лишат выбора, он так и не осмелится подняться на борьбу.

Комментарии

Загрузка...