Х-р-р-р...
Х-р-р-р...
Едва последний луч солнца утонул в лесном море, температура резко упала. Мир погрузился в абсолютную, вязкую тьму — словно его залили слоем густой туши. Тяжёлая, мёртвая тишина.
Едва последний луч солнца утонул в лесном море, температура резко упала. Мир погрузился в абсолютную, вязкую тьму — словно его залили слоем густой туши. Тяжёлая, мёртвая тишина.
Ш-ш-шипение...
Ш-ш-шипение...
Ю Ган разжёг камин. Оранжево-красные языки пламени заплясали, издавая тихое потрескивание. Теперь это был их единственный источник света.
Ю Ган разжёг камин. Оранжево-красные языки пламени заплясали, издавая тихое потрескивание. Теперь это был их единственный источник света.
Все сбились в кучу вокруг очага, прижимаясь друг к другу так плотно, будто лишь это тепло могло прогнать холод, забиравшийся, казалось, в самые кости.
Все сбились в кучу вокруг очага, прижимаясь друг к другу так плотно, будто лишь это тепло могло прогнать холод, забиравшийся, казалось, в самые кости.
— Я назначаю ночные дежурства, — Ю Ган сидел перед камином, сжимая в руках двустволку. Отсветы огня плясали на его суровом лице, делая его резким, словно высеченным из камня. — Делимся на четыре смены. Меняемся каждые два часа. Постоянно следите за огнём: он не должен погаснуть. Но и дрова попусту не жгите — топлива мало.
— Я назначаю ночные дежурства, — Ю Ган сидел перед камином, сжимая в руках двустволку. Отсветы огня плясали на его суровом лице, делая его резким, словно высеченным из камня. — Делимся на четыре смены. Меняемся каждые два часа. Постоянно следите за огнём: он не должен погаснуть. Но и дрова попусту не жгите — топлива мало.
— Первая смена — я и Е Бин. Вторая — Цзян Мо, Чжан Шунь и Ван Чжицян. Третья — Линь Сяо, Чжоу Сяосюэ и Лю Сюфэнь. Четвёртая — Чуан и Лиза.
— Первая смена — я и Е Бин. Вторая — Цзян Мо, Чжан Шунь и Ван Чжицян. Третья — Линь Сяо, Чжоу Сяосюэ и Лю Сюфэнь. Четвёртая — Чуан и Лиза.
— Ой, да господи боже мой... — не успел Ю Ган договорить, как Лю Сюфэнь завела свою волынку. — Я женщина старая, больная! Кости ломит, давление скачет! Какие мне дежурства? Это вы, молодые, пусть и мучаетесь, а мне ночь не спать — верная смерть!
— Ой, да господи боже мой... — не успел Ю Ган договорить, как Лю Сюфэнь завела свою волынку. — Я женщина старая, больная! Кости ломит, давление скачет! Какие мне дежурства? Это вы, молодые, пусть и мучаетесь, а мне ночь не спать — верная смерть!
С этими словами она поплотнее закуталась в рваное одеяло, отвернулась к стене и демонстративно затихла.
С этими словами она поплотнее закуталась в рваное одеяло, отвернулась к стене и демонстративно затихла.
— Да ты...
— Да ты...
Ю Ган нахмурился, пальцы сильнее стиснули приклад дробовика. Но он лишь бессильно выдохнул сквозь зубы.
Ю Ган нахмурился, пальцы сильнее стиснули приклад дробовика. Но он лишь бессильно выдохнул сквозь зубы.
Ночь сгущалась.
Ночь сгущалась.
Снаружи начали доноситься звуки.
Снаружи начали доноситься звуки.
Шорох... Шорох...
Шорох... Шорох...
Сначала совсем тихие, словно ветер шуршал сухой листвой в кронах. Но вскоре они стали гуще, резче, отчётливей.
Сначала совсем тихие, словно ветер шуршал сухой листвой в кронах. Но вскоре они стали гуще, резче, отчётливей.
Скр-р-ряб... Скр-р-ряб...
Скр-р-ряб... Скр-р-ряб...
Будто что-то скребло острыми когтями по стенам убежища. Звук шёл отовсюду — от стен, от дверных досок, даже с крыши. Этот непрерывный скрежет пробирал до дрожи, заставляя голову зудеть.
Будто что-то скребло острыми когтями по стенам убежища. Звук шёл отовсюду — от стен, от дверных досок, даже с крыши. Этот непрерывный скрежет пробирал до дрожи, заставляя голову зудеть.
— Они... они ведь не проберутся внутрь? — дрожащим шёпотом спросила Чжоу Сяосюэ, боясь даже дышать громко, чтобы не привлечь тех, кто был снаружи.
— Они... они ведь не проберутся внутрь? — дрожащим шёпотом спросила Чжоу Сяосюэ, боясь даже дышать громко, чтобы не привлечь тех, кто был снаружи.
— Не слушай. Спи, — Е Бин подбросила в камин ещё одно полено. — В подсказке ясно сказано: свет — убежище. Пока огонь горит, кто бы там ни был, внутрь ему хода нет.
— Не слушай. Спи, — Е Бин подбросила в камин ещё одно полено. — В подсказке ясно сказано: свет — убежище. Пока огонь горит, кто бы там ни был, внутрь ему хода нет.
Похоже, она была права.
Похоже, она была права.
Шли часы, но твари так и не ворвались. Они, казалось, панически боялись света, исходящего от костра, и лишь кружили во тьме, терзая стены этим сводящим с ума шорохом.
Шли часы, но твари так и не ворвались. Они, казалось, панически боялись света, исходящего от костра, и лишь кружили во тьме, терзая стены этим сводящим с ума шорохом.
Дрова с тихим треском обращались в пепел. Время тянулось мучительно медленно.
Дрова с тихим треском обращались в пепел. Время тянулось мучительно медленно.
Четыре часа утра.
Четыре часа утра.
Настала очередь последней смены — Чуана и Лизы. Оба выглядели вялыми, глаза покраснели и опухли. Спали они, судя по всему, из рук вон плохо.
Настала очередь последней смены — Чуана и Лизы. Оба выглядели вялыми, глаза покраснели и опухли. Спали они, судя по всему, из рук вон плохо.
— И это всё, что осталось? — Чуан скривился, глядя на кучку дров. Несколько сырых, подгнивших поленьев да жалкая охапка сухих веток.
— И это всё, что осталось? — Чуан скривился, глядя на кучку дров. Несколько сырых, подгнивших поленьев да жалкая охапка сухих веток.
— Ничего не поделаешь. Жги экономно. Пусть пламя будет слабым, лишь бы не гасло, — развёл руками Линь Сяо.
— Ничего не поделаешь. Жги экономно. Пусть пламя будет слабым, лишь бы не гасло, — развёл руками Линь Сяо.
— Ладно, понял... — Чуан вздохнул, смиряясь с неизбежным.
— Ладно, понял... — Чуан вздохнул, смиряясь с неизбежным.
Вскоре третья смена отправилась на боковую. В комнате снова воцарилась тишина. Даже звуки снаружи постепенно стихли — то ли твари устали, то ли ушли прочь. Лишь пламя в камине продолжало свой танец, отбрасывая на стены причудливые, извивающиеся тени.
Вскоре третья смена отправилась на боковую. В комнате снова воцарилась тишина. Даже звуки снаружи постепенно стихли — то ли твари устали, то ли ушли прочь. Лишь пламя в камине продолжало свой танец, отбрасывая на стены причудливые, извивающиеся тени.
— Этих дров... — Чуан набрал в горсть сухих веток, собираясь подбросить их в огонь, но замер в нерешительности. При нынешнем расходе топлива до рассвета точно не хватит. Он подкинул лишь несколько тонких прутиков, поддерживая огонь едва тлеющим, на грани угасания.
— Этих дров... — Чуан набрал в горсть сухих веток, собираясь подбросить их в огонь, но замер в нерешительности. При нынешнем расходе топлива до рассвета точно не хватит. Он подкинул лишь несколько тонких прутиков, поддерживая огонь едва тлеющим, на грани угасания.
Ш-ш-ш...
Ш-ш-ш...
Пламя в камине начало бледнеть. Некогда яркие оранжево-красные язычки съёживались, пожирая остатки топлива. Круг света стремительно сужался, и углы комнаты один за другим погружались в густой мрак.
Пламя в камине начало бледнеть. Некогда яркие оранжево-красные язычки съёживались, пожирая остатки топлива. Круг света стремительно сужался, и углы комнаты один за другим погружались в густой мрак.
Секунды утекали одна за другой.
Секунды утекали одна за другой.
— Эм-м... братец Чуан... — Лиза вдруг подалась к нему всем телом. От неё исходил приторный аромат духов, смешанный с едким запахом пота. В этой комнате, пропитанной плесенью и кровью, он ощущался особенно резко. Она почти прильнула к Чуану, и мягкое тепло её тела заставило его напрячься.
— Эм-м... братец Чуан... — Лиза вдруг подалась к нему всем телом. От неё исходил приторный аромат духов, смешанный с едким запахом пота. В этой комнате, пропитанной плесенью и кровью, он ощущался особенно резко. Она почти прильнула к Чуану, и мягкое тепло её тела заставило его напрячься.
— Мне так спать хочется... — голос Лизы дрожал в нарочитой, жалобной мольбе. — Можно я чуть-чуть подремлю? Совсем капельку... Я правда больше не выдержу...
— Мне так спать хочется... — голос Лизы дрожал в нарочитой, жалобной мольбе. — Можно я чуть-чуть подремлю? Совсем капельку... Я правда больше не выдержу...
Чуан судорожно сглотнул, чувствуя жар, идущий от прижавшейся к нему женщины. В этой адской дыре такая близость была смертельным ядом. Он покосился на чёрный провал окна, затем перевёл взгляд на жалобное лицо Лизы. Похоть пересилила разум.
Чуан судорожно сглотнул, чувствуя жар, идущий от прижавшейся к нему женщины. В этой адской дыре такая близость была смертельным ядом. Он покосился на чёрный провал окна, затем перевёл взгляд на жалобное лицо Лизы. Похоть пересилила разум.
— Ладно... ладно, давай. — Он обхватил Лизу за талию и неловко прижал к себе. — Поспи чуток. Старший брат посторожит. Не бойся, я здесь.
— Ладно... ладно, давай. — Он обхватил Лизу за талию и неловко прижал к себе. — Поспи чуток. Старший брат посторожит. Не бойся, я здесь.
Лиза с благодарностью взглянула на него и уронила голову ему на плечо. Вскоре послышалось её ровное, спокойное дыхание.
Лиза с благодарностью взглянула на него и уронила голову ему на плечо. Вскоре послышалось её ровное, спокойное дыхание.
Поначалу Чуан заставлял себя бодрствовать, не сводя глаз с огня. Но тепло прильнувшего тела, чудовищная усталость и монотонное мерцание пламени били по векам, словно тяжёлый молот.
Поначалу Чуан заставлял себя бодрствовать, не сводя глаз с огня. Но тепло прильнувшего тела, чудовищная усталость и монотонное мерцание пламени били по векам, словно тяжёлый молот.
Десять минут. Двадцать.
Десять минут. Двадцать.
Голова Чуана качнулась и безвольно упала на грудь.
Голова Чуана качнулась и безвольно упала на грудь.
В тот же миг последнее полено в камине с тихим щелчком переломилось надвое. Пламя, лишившись опоры, резко сжалось, почти исчезло.
В тот же миг последнее полено в камине с тихим щелчком переломилось надвое. Пламя, лишившись опоры, резко сжалось, почти исчезло.
И именно в этот момент в щели заколоченного окна что-то... шевельнулось.
И именно в этот момент в щели заколоченного окна что-то... шевельнулось.
Беззвучно.
Беззвучно.
Тень — чернее и гуще самой ночи — просочилась сквозь щель, словно вязкая жидкость. Она приняла форму... руки. Руки без костей, без кожи — лишь абсолютная, удушающая чернота.
Тень — чернее и гуще самой ночи — просочилась сквозь щель, словно вязкая жидкость. Она приняла форму... руки. Руки без костей, без кожи — лишь абсолютная, удушающая чернота.
Призрачная тень скользнула по полу, бесшумно обогнула спящую Лизу, миновала поникшую голову Чуана и устремилась прямиком к слабому, умирающему огоньку в камине.
Призрачная тень скользнула по полу, бесшумно обогнула спящую Лизу, миновала поникшую голову Чуана и устремилась прямиком к слабому, умирающему огоньку в камине.
Она не вспыхнула от жара. Напротив.
Она не вспыхнула от жара. Напротив.
Она схватила этот огонёк.
Она схватила этот огонёк.
Словно мокрой тряпкой накрыли свечу. В тот миг, когда чёрные кончики пальцев коснулись пламени, крохотный язычок яростно затрепетал, будто живое существо, которому сдавили горло. А затем...
Словно мокрой тряпкой накрыли свечу. В тот миг, когда чёрные кончики пальцев коснулись пламени, крохотный язычок яростно затрепетал, будто живое существо, которому сдавили горло. А затем...
Пф-ф-ф.
Пф-ф-ф.
Последняя искра погасла в призрачной ладони.
Последняя искра погасла в призрачной ладони.
Мгновенно, без перехода, мир поглотила абсолютная тьма.
Мгновенно, без перехода, мир поглотила абсолютная тьма.
Резкая смена света ударила по Чуану, сидевшему ближе всех к камину. Он вздрогнул и проснулся.
Резкая смена света ударила по Чуану, сидевшему ближе всех к камину. Он вздрогнул и проснулся.
— Чего... чего так темно-то?..
— Чего... чего так темно-то?..
Он сонно разлепил веки и по привычке глянул на камин. Но не увидел ничего. Лишь непроглядная, кромешная мгла, в которой не разглядеть даже собственных пальцев. Мозг Чуана ещё не осознал произошедшего, но сердце уже сжалось в дурном предчувствии.
Он сонно разлепил веки и по привычке глянул на камин. Но не увидел ничего. Лишь непроглядная, кромешная мгла, в которой не разглядеть даже собственных пальцев. Мозг Чуана ещё не осознал произошедшего, но сердце уже сжалось в дурном предчувствии.
«Что-то не так. Огонь... Где огонь?!»
«Что-то не так. Огонь... Где огонь?!»
Он не успел даже толком испугаться. В лицо ударил густой, тошнотворный запах гнилой рыбы.
Он не успел даже толком испугаться. В лицо ударил густой, тошнотворный запах гнилой рыбы.
— А-а-а-а!
— А-а-а-а!
Пронзительный, полный ужаса и боли крик разорвал тишину. Но кричал не Чуан. Звук доносился из угла, ближайшего к окну. Там, где спала Лю Сюфэнь — та самая, что жаловалась на больные кости и отказывалась дежурить.
Пронзительный, полный ужаса и боли крик разорвал тишину. Но кричал не Чуан. Звук доносился из угла, ближайшего к окну. Там, где спала Лю Сюфэнь — та самая, что жаловалась на больные кости и отказывалась дежурить.
— Помоги... кх-х... буль-буль...
— Помоги... кх-х... буль-буль...
Крик оборвался так же резко, как и начался. Ему на смену пришёл леденящий душу хрип — будто воздух со свистом выходил из пробитых кузнечных мехов. И одновременно с этим раздался влажный, чавкающий звук, словно что-то с силой выплеснулось наружу.
Крик оборвался так же резко, как и начался. Ему на смену пришёл леденящий душу хрип — будто воздух со свистом выходил из пробитых кузнечных мехов. И одновременно с этим раздался влажный, чавкающий звук, словно что-то с силой выплеснулось наружу.
Все подскочили разом!
Все подскочили разом!
— Огонь! Зажгите огонь, быстро!
— Огонь! Зажгите огонь, быстро!
Во тьме разнёсся яростный рёв Ю Гана.
Во тьме разнёсся яростный рёв Ю Гана.

Комментарии

Загрузка...