Половина сломанной палки по-прежнему валялась у ног Цзя Чжэна, и никто не собирался ее поднимать.
Опершись на спинку кресла, бабушка Цзя прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, в ее голосе уже не осталось сил для гнева.
─ Я наконец всё поняла. В этом доме никому с ним не справиться: ни тебе, ни мне. Чем оставлять его здесь на погибель всему роду, лучше поскорее отправить его восвояси. Пусть творит что хочет за пределами нашего порога, к особняку Жунго это больше не будет иметь никакого отношения.
Стоявший на коленях Цзя Шэ утирал со лба холодный пот, напустив на лицо подобострастную, заискивающую улыбку: ─ Матушка, гневаться изволите напрасно, напрасно. Братец Цзун и впрямь шаловлив, но ему всего лишь десять лет – что с ребенка взять? Рос сиротой, а мне ума не хватило как следует его пристроить, вот он на улице и отбился от рук, не зная меры. Не извольте сердиться на него.
─ Не зная меры? ─ холодно усмехнулась бабушка Цзя. ─ Справляться с сотней солдат столичного войска – это у него называется «не зная меры»? Это называется полным отсутствием законов и совести!
─ Да силушки в нем просто через край, а сила – не порок, ─ продолжая заискивающе улыбаться, Цзя Шэ качнулся на коленях вперед. ─ Подумайте сами, матушка: сколь ни велика его сила, он же никого насмерть не зашиб? Заступился за справедливость, вернулся домой – и ладно. Ван Цзытэн из клана Ван это дело уже замял, наружу ничего не выплывет.
─ Замял? ─ голос бабушки Цзя взлетел на пол-октавы. ─ Замял, так почему же ты молчал? Столько времени скрывал от меня, а теперь заявляешь, что всё улажено? Твой сынок творит бесчинства на улице, ты прикрываешь его тылы, а потом еще и покрываешь его перед всеми! Вы, батюшка с сыночком, на редкость слаженно играете в эти игры!
─ Виноват, виноват, сын во всем виноват, ─ опустив голову, Цзя Шэ принял предельно покорный вид. ─ Впредь я буду держать его в ежовых рукавицах и не позволю ему шагу ступить без спросу. Успокойтесь, матушка, извольте наказать его как следует: посадите под домашний арест, заставьте переписывать книги, высеките – что угодно, сын и слова поперек не скажет. Но о разделении рода и речи быть не может… Он ведь еще ребенок, какое разделение? Что люди скажут?
Не успела бабушка Цзя раскрыть рта, как вперед вышел Цзя Чжэн.
Говорил он размеренно и неторопливо: ─ Именно потому, что он мал, а уже натворил столько бед, оставлять его здесь нельзя. Старший брат, ты и сам только что признал: усмирить его не можешь ни ты, ни матушка, и во всем особняку нет человека, способного совладать с этим бунтарем. Раз так, какой смысл держать его под крышей? Надо делить имущество и выселять его немедля, пока его выходки не накликали беду на весь наш знатный род.
Цзя Шэ повернулся к нему, продолжая улыбаться, но улыбка эта уже каменела на губах: ─ Второй брат, твои речи звучат излишне жестоко. Пусть братец Цзун и набедокурил, но разве хоть одно его дело было сделано ради собственной выгоды? Торговцы платили дань вымогателям, а он вступился за слабых – это называется честностью. Что же до столичного войска, так солдаты сами разнесли чужие лавки, он лишь пошел требовать справедливости. Во всем должен быть свой резон.
Госпожа Ван опустила платок и холодно вставила: ─ Старший деверь говорит легко. Наш особняк Жунго – благородное княжеское гнездо, а не сборище уличной шпаны. Подобное поведение не просто позорит его самого – оно роняет достоинство всего рода. Тем более что сегодня он при наследном принце заявил, будто Баоюй только и знает, что увивается за женщинами. Если он смеет такое говорить о собственном брате в присутствии чужаков, завтра он начнет выносить сор из изба на улицу. Оставить под одной крышей человека с таким нравом – кто возьмет на себя этот риск?
Цзя Шэ перевел взгляд на госпожу Ван, и голос его заметно похолодел: ─ Невестка, твои слова несправедливы. То, что он сказал о Баоюй, звучало резко, но разве хоть слово было ложью? Баоюй при всех бросил наследника в парадной зале и сбежал – об этом вы почему-то помалкиваете! Все старшие сидели и улыбались, а он развернулся и ушел, и что-то никто из вас не назвал это позором.
─ Сколь бы неразумен ни был Баоюй, ─ неторопливо промокнув уголки рта госпожа Ван, ─ он по крайней мере не штурмует столичные гарнизоны. Одно с другим мешать не следует.
Уголки рта Цзя Шэ дернулись.
Он уже собирался возразить, но тут в разговор снова вмешался Цзя Чжэн: ─ Старший брат, теперь, как ни оправдывай его, толку не будет. Матушка печется о благе всего клана, так прояви же благоразумие.
Госпожа Син, сидевшая до этого тихо мыши под веником, видя, как Цзя Чжэна и госпожа Ван развели ее мужа в два счета, решила, что ей, как законной матери, молчать больше не пристало.
Она подалась вперед и робко произнесла: ─ Действительно, старший деверь прав, этот мальчишка поистине…
─ Замолчи, ─ не поворачивая головы, оборвал ее Цзя Шэ.
Госпожа Син мгновенно вжалась обратно в кресло.
Трость бабушки Цзя с грохотом опустилась на пол: ─ Твой брат говорит чистую правду. В этом доме его никто не укротит, останься он здесь – погубит всех нас. Раз уж все собрались, решим это дело прямо сейчас. Впредь о его выходках мне не докладывать.
Цзя Шэ тяжело задышал и долго молчал.
Он мысленно прокрутил слова всех троих и в конце концов пришел к единственному выводу: чтоб вас всех разорвало.
Он со злости грохнул ладонью по столу.
Чарка подскочила, крышка со звоном рухнула на пол и раскололась надвое, а чай расплескался по всей столешнице.
─ Хватит!
Вся угодливая улыбочка, застывшая мина и напускное смирение разом слетели с лица Цзя Шэ.
─ Один твердит, что он напасть, другой – что корень зла, третья – что он позорит фамилию. А чью руку приложили к его содержанию? Кто урезал ему паек? И в конце концов, стоит ему оступиться, как вы все превращаетесь в праведников и норовите выставить его за дверь? С какой стати?!
Он сделал шаг вперед, выбросив руку в сторону двери, указывая на весь этот величавый особняк.
─ Раз уж зашел разговор, давайте выложим всё до конца. Я старший сын, и наследником рода являюсь я! Если вы хотите выгнать моего сына, ладно – тогда сегодня же делим семейное имущество. Второй брат, собирай свое семейство и катись из моего дома на все четыре стороны!
Бабушка Цзя вскочила на ноги, со злостью впечатав трость в пол – глухой грохот эхом пронесся по зале.
Указывая на Цзя Шэ дрожащим, словно сухая ветвь на ветру, пальцем, она завизжала так громко, что за окном испуганно затрепетали попугаи в клетках.
─ Делить имущество? Ты решил делить дом?! Жива еще я! Сам твой отец при жизни не смел заикаться о подобном, а ты, неблагодарный ублюдок, задумал свести меня в могилу!
Цзя Шэ стоял прямо, не опуская головы.
Лицо его побагровело, на лбу вздулись вены, но он не отступил ни на шаг.
─ Не я затеваю раздел, это вы меня вынудили. Цзун-эр – моя плоть и кровь, выгоняете его – значит, выгоняете и меня. И запомните раз и навсегда: вздумаете делить – делите со мной.
Трость бабушки Цзя вновь и вновь со стуком падала на пол, и каждый удар отдавался в сердце каждого из присутствующих.
─ Ты решил давить на меня разделом? Когда твой отец передавал это богатство мне в руки, ты еще пешком под стол ходил в распашонках! А теперь смеешь шантажировать собственную мать разделом имущества! Неблагодарная скотина!
─ Сыну неведомо сыновнее преслушание, ─ голос Цзя Шэ звучал тихо, но каждое слово падало весомо. ─ Наследником этого поместья являюсь я. По законам Великой Чжоу старший сын наследует титул, а мне принадлежит девять десятых семейного достояния.
Цзя Чжэн сидел за столом с пепельно-серым лицом, его губы беззвучно шевелились, но вымолвить он ничего не мог.
Госпожа Ван с силой сжимала платок, храня гробовое молчание.
Слова о разделении имущества Цзя Шэ произнес вслух, но принять этот вызов они не могли.
Титул владельца особняка Жунго принадлежал Цзя Шэ, и само право хозяина было за ним.
Затевайся настоящий раздел – и съезжать из усадьбы придется вовсе не старшей ветви.
Пусть Цзя Шэ слыл нерадивым хозяином, бросившим все дела, но законное имя оставалось за ним, и сколько бы вторая ветвь ни жила здесь, они оставались лишь приживалами.
Цзя Чжэн служил скромным чиновником в Ведомстве работ, и за спиной у него всегда стояло общее состояние клана Жунго.
Без особняка Жунго он – нищий чиновник низшего пятого ранга – с трудом смог бы прокормить самого себя, не говоря уже о целой семье.
Сколь бы богатым ни было приданое госпожи Ван, выставлять его напоказ для повседневных нужд никто бы не позволил.
Госпожа Син охотно вставила бы слово, но, увидев, что Цзя Чжэн и госпожа Ван прикусили языки, поспешила втянуть голову в плечи еще глубже.
Бабушка Цзя дрожала от ярости всем телом.
Палец, которым она указывала на Цзя Шэ, трясся так сильно, что уже не попадал в цель: ─ Ты… ты!
─ Сын вовсе не желает проявлять непочтение, ─ голос Цзя Шэ немного смягчился, но отступать он не собирался. ─ Извольте наказать его – и я не скажу ни слова. Но выгнать его вон я не позволю. Цзун-эр – плоть от плоти моей, и изгнать его значит изгнать меня. Я старший сын, и пока я не уйду, он останется здесь.
Высказавшись, Цзя Шэ умолк и замер на месте.
Всё, что следовало сказать, было сказано, и теперь он жжал решения бабушки.
Трость бабушки Цзя застыла в воздухе. Она смотрела на этого выпрямившегося старшего сына, не уступившего ей ни на дюйм, и вдруг поняла, что больше не узнает его.
Он пресмыкался перед ней всю свою жизнь – а сегодня распрямился.
Он прятался по углам всю свою жизнь – а сегодня вышел вперед.
И заступился он вовсе не за себя – за этого проклятого отродья.
Комок подступил к ее горлу, не давая сделать ни вдох, ни выдох.
Отчитать его? Он стоит столбом. Ударить? Сама она уже стара для этого. Раздел имущества? Каждый довод Цзя Шэ бил в самую точку: случись настоящий раздел, второй ветви пришлось бы паковать чемоданы, а этого исхода она боялась куда больше, чем Цзя Чжэн.
Огонь в ее груди еще полыхал, но она знала: если он разгорится сильнее, первой сгорит она сама.
Медленно опустившись обратно в кресло, она тяжело задышала, прижав руку к груди, и долго хранила молчание.
Все в зале ждали ее слова.
Окинув взглядом побагровевшее лицо Цзя Шэ, а затем притихших Цзя Чжэна и госпожу Ван, сжавшихся в креслах, она внезапно почувствовала себя смертельно уставшей.
Она слабо махнула рукой.
В этом жестком движении сквозила и неутоленная обида, и тупиковая безысходность, и тяжелая, иссушающая усталость.
─ Будь по-вашему.

Комментарии

Загрузка...