Цуй Чи вернулся от старого колодца к беседке Прекращения Шагов, остановился у входа и замер. Поскольку постоялый двор Осеннего Тростника был против того, чтобы кто-то самовольно совался к колодцу, в беседку вёл лишь один проход с западной стороны. Цуй Чи, стоявший с восточной, слегка растерянно хлопал глазами, погружённый в свои мысли. Наконец он стиснул зубы, уцепился обеими руками за перила и изо всех сил, вложив всю оставшуюся мочь, вскарабкался наверх, перевалился на скамью внутри беседки и растянулся на ней, тяжело и шумно отдуваясь.
Юй Лу и Се Се насторожились, решив, что государев наставник Великой Ли снова затевает какие-то грязные фокусы ради забавы и норовит заманить их в ловушку, так что ухо нужно держать востро.
Грубо говоря, даже если бы Цуй Чи сунул в руки этой парочке нож, встал перед ними столбом и велел кромсать себя сколько душе угодно, оба ни за что не посмели бы ударить его и даже не приняли бы оружие.
С точки зрения Се Се, если Чэнь Пинань и мог смотреть на Цуй Чи без всякого пиетета, то лишь по причине собственного невежества: он ведь в душе не чаял, что такое настоящие горные виды, и понятия не имел, какова цена всем этим разговорам о бойнях на полях сражений, придворных интригах да стяжании вечной жизни.
Бывший старший ученик Вэнь Шэна, практик двенадцатой, пиковой ступени, государев наставник Великой Ли — любое из этих званий, взятое по отдельности, возвышалось тяжёлой, давящей на плечи горной махиной, от которой впору было задохнуться.
Теперь же хрупкий, словно фарфор, Цуй Чи лежал на скамье, умотанный так, что язык на плече, и, протянув руку, стёр пот со лба:
— Как видите, я мало того что угодил в грандиозную переделку и лишился всей базы культивации, оставшись без капли силы в руке, так вдобавок не могу воспользоваться даже пространственной вещицей. Ни кола ни двора, нищая голытьба. Так что, если вы затаили на меня обиду, лучшего момента для расправы вам не сыскать. Упустите шанс — другого не будет.
С этими словами Цуй Чи скосил глаза в сторону просторов Великой Ли, лежавших за тысячами гор и рек, и обессиленно выругался:
— Все сливки тебе, а всю грязную работу мне! Твою ж мать, государев наставник Великой Ли... Тьфу, то есть мой собственный дед...
Цуй Чи бормотал что-то себе под нос, отборно матерясь. Как бы то ни было, за всю долгую дорогу, хотя ему так и не довелось официально стать учеником, он слишком долго тёрся подле Ли Хуая, а потому ругался теперь так гладко и привычно, что даже самого себя не пощадил.
Юноша и девушка уже привыкли к заскокам государева наставника Великой Ли, а потому не только не посчитали, что у того поехала крыша, но и сделались ещё осторожнее, ступая словно по тонкому льду.
Цуй Чи приподнялся, прислонился спиной к перилам и положил руки на поручни по обе стороны от себя — Юй Лу и Се Се как раз стояли справа и слева.
Цуй Чи вздохнул:
— Вы думаете, что Чэнь Пинань ни черта не смыслит в том, как высоки горы и как глубоки воды, а потому ни капельки меня не боится. И это...
Цуй Чи выдержал короткую паузу и хохотнул:
— Верно.
Затем он продолжил:
— Но вы-то рассуждаете лишь наполовину. Невежество рождает бесстрашие, это верно. Только вот в чём вы уступаете Чэнь Пинаню, так это в том, что совесть ваша не чиста. Вы оба — одна непонятно как начитавшаяся книг шестая ступень воинского пути, с разбитым вдребезги миром за плечами и ценой унижений несущая свой крест; вторая — ослепительно одарённая заклинательница, над которой довлеет кровная месть. Вы вечно думаете, что впереди ещё долгая жизнь, оттого-то Чэнь Пинань смело заявляет, что прикончит меня без лишних слов, а вы? Вы вечно сомневаетесь, трепещете... Конечно, с моей стороны это выглядит издевательством сытого над голодным, ведь я — это Цуй Чи, и уже за то, что вы живы, вам положено благодарить меня.
Цуй Чи потёр поясницу и скривился, словно от боли:
— По правде говоря, у меня жутко болит поясница.
Он уставился на Юй Лу:
— Слушайте, а давайте вы отныне начнёте верой и правдой служить мне? Как вам идея?
Юй Лу улыбнулся:
— Выбравшись из отряда каторжников и изгнанников, я сразу примкнул к господину наставнику, и знаете — мне нравится. Это долгое странствие в поисках знаний оказалось на редкость увлекательным; куда интереснее, чем сидеть в Восточном дворце, притворяясь книжным червём и выслушивая ежедневные завывания о конфуцианских мудростях. Если бы у господина наставника нашлось время растолковать мне сложные философские места и трудности классических текстов, я бы счёл свою жизнь абсолютно полной.
Цуй Чи ткнул пальцем в высокого юношу:
— Вот этот твой Чэнь Пинань осторожничает и слова лишнего не боится сказать лишь потому, что он — лягушка со дна колодца, впервые выпрыгнувшая наружу и дрожащая от страха при виде каждого встречного. А вот в тебе, Юй Лу, и вправду кроется бездонная глубина, насквозь фальшивая личина подлеца. Иногда мне так и хочется съездить тебе в пятачок, чтобы сбить эту ухмылку.
Юй Лу горько вздохнул:
— И чем же я лучше Чэнь Пинаня? Разве я не такая же лягушка на дне колодца?
Цуй Чи бросил небрежно:
— Богатство и знатность сжигают дотла, невзгоды служат прохладным бальзамом. Эту мудрость древних мудрецов дарю тебе даром, бери и хорошенько над ней покумекай.
Юй Лу, сызмальства заучивший тысячи свитков, с любопытством спросил:
— Из какого же изречения Конфуцианского храма эта истина?
Цуй Чи ткнул себя в грудь:
— Моя собственная.
Юй Лу вздохнул ещё тяжелее.
Цуй Чи выудил из рукава камушек и легонько швырнул его в подвесной колокольчик под карнизом. Раз мимо, два мимо, на третий раз снова промах.
Он бросил косой взгляд на девушку Се Се, скривил губы и произнёс:
— Так и подмывает вышвырнуть тебя отсюда вон. Уж колокольчик-то точно зазвенит.
Девушка торчала столбом, словно глиняный идол, с абсолютно каменным лицом.
Цуй Чи усмехнулся:
— А ты... Ты и впрямь горишь желанием меня прикончить, но считаешь, что шанс выпадет только раз, а потому всё должно быть продумано до мелочей. Тебе просто жаль бездарно расстаться с жизнью. Юй Лу куда умнее: он понимает, что убьёт он меня или нет — толку от этого всё равно никакого.
Цуй Чи вздохнул:
— Чэнь Пинань, Ли Баопин, Ли Хуай, Лин Шоуи — всего четверо. Если расположить их по степени твоей симпатии, Юй Лу, от хорошего к дурному, то выстроится такой ряд: Лин Шоуи, Ли Баопин, Чэнь Пинань, Ли Хуай.
— Что до барышни Се, то у неё, пожалуй, так: Ли Баопин, Ли Хуай, Чэнь Пинань, Лин Шоуи.
Наконец Цуй Чи оттопырил большой палец и указал на себя:
— Ну а я? Я предпочитаю Ли Хуая, Ли Баопин, Лин Шоуи и Чэнь Пинаня. Больше всего люблю Ли Хуая за то, что дуракам везёт: он несёт наименьшую угрозу для меня. А как можно не любить такую лучезарную, пропитанную самой чистой ци девчушку, как Ли Баопин? Для такого прожжённого негодяя, как я, это настоящее сокровище. Глянешь на неё — и на душе теплеет, уютно делается. Лин Шоуи... он неплох, просто подобных гениев я в своё время повидал столько, что меня уже от них тошнит.
Цуй Чи прищурился с улыбкой:
— Юй Лу больше всех недолюбливает Ли Хуая, потому что его тошнит от этой привычки жить чужим счётом и плыть по течению. Ему дико видеть, как кто-то может беззаботно позволять себе такую лень, не говоря уже о неряшливости и откровенной грязи. А вот Лин Шоуи он благоволит потому, что в глубине души до сих пор числит себя наследным принцем династии Лу. Возрождение государства требует именно таких устремлённых ввысь, надёжных опорных столпов, как Лин Шоуи. Се Се напускает на себя вид старой знакомой Лин Шоуи, они вечно рубятся в шахматы, но на деле её изнутри снедает лютая зависть. Почему оба они — одарённые мастера боевых искусств, но у Лин Шоуи всё идёт как по маслу, тогда как ей выпало пережить такую беду, после которой её великий Путь почти наверняка оборвётся раз и навсегда, оставив без всяких надежд на долголетие?
Юй Лу хранил молчание.
Лицо Се Се исказилось от злости и унижения.
Цуй Чи расхохотался:
— Так почему же мы все так не любим Чэнь Пинаня? И почему три зелёных сопляка, впервые выбравшихся в большой мир, в отличие от нас троих — стреляных лис с умудрённым разумом, любят Чэнь Пинаня больше всех на свете? Занимательная задачка, верно? Юй Лу, Се Се, кто из вас назовёт мне правильный ответ, тот получит от меня толковый артефакт, который вам пригодится.
Се Се медленно произнесла:
— Потому что эта троица привыкла: стоит им столкнуться с трудностями или необходимостью сделать выбор, как они инстинктивно оглядываются на Чэнь Пинаня. Им кажется, что он поступает справедливее всех и всегда готов жертвовать собой. А для нас троих, если отбросить ваши личные расчёты, государственник вы наш, этот простолюдин, что так легко сходится с людьми и вечно со всеми добр, — сущий пустяк, ломаного гроша не стоящий.
Юй Лу покачал головой:
— С Чэнь Пинанем не так уж легко сойтись.
Цуй Чи цыкнул языком:
— Вы оба стоите друг друга. До чего же непроходимо глупы! Иначе я бы просто взял да женил вас на радость публике. Пара — красота и ум... Ой, погодите, пока что скорее красота жениха и ум невесты. Как вам?
Ни Юй Лу, ни Се Се не удостоили его ответа, прекрасно понимая, что это пустой базар.
Цуй Чи двумя пальцами погладил нефритовый кулон на поясе:
— Вы понятия не имеете, что Чэнь Пинань — это зеркало. Рядом с ним окружающие начинают видеть собственные изъяны куда отчётливее обычного. Вот почему те, у кого в душе завёлся гнилой душок, при тесном общении с ним непременно срываются в пропасть. Как-то раз нашлась одна дура по имени Чжу Лу, которую он довёл буквально до ручки. А дурой она была потому, что не сознавала собственной глупости: творила пакости, а в голове — туман. Это и называется «быть одновременно глупым и гнусным». И вообще, по сравнению с нашей матушкой-императрицей Великой Ли эта девица — просто ничтожество. Самое гениальное в нашей императрице то, что она всегда рассуждает так: «Думаете, я не понимаю, какие грязные дела творю?» Именно эти её слова без удушливого заднего умысла заставили меня в своё время решить, что с ней стоит иметь дело.
Цуй Чи ткнул себя в грудь:
— Согласно потаенному учению одного даосского небожителя, у каждого человека есть две струны в сердце — одна добрая, другая злая, и обе они натянуты прямо у нас в груди. Как полагает Чэнь Пинань, если вещь правильна, то она правильна, а если неправа — то ложна, и сколько ни оправдывайся, кто бы ни пытался всё замазать, этого не изменить.
— Самое забавное, однако, в том, что мир наш настолько суров, что ради свершения великого добра тебе неизбежно приходится творить множество мелких злодеяний. Конфуцианские ученики, не желающие идти против собственной совести, часто не могут удержаться на чиновничьей службе и даже в академиях с училищами поднимаются с трудом. В конце концов им остаётся лишь запереться в кельях да учёными изысканиями заниматься, отгородившись от мира стенами. От этого бушующему вокруг потоку человеческой жизни никакой реальной пользы. Иные типы, просидев в книгохранилищах до одури, покрываются толстым слоем мха и схоластической пыли: они не терпят в других ни малейшего изъяна в морали, чуть что — поднимают крик и клеймят всех подряд, зато перед лицом по-настоящему законченных мерзавцев при власти оказываются совершенно беспомощными. В итоге нравы катятся под откос, а ритуал и музыка летят к чертям.
Цуй Чи даже не посмотрел на погружённых в раздумья спутников. Он выбросил вперёд ладонь, провёл ею перед собой наотмашь, сменил руку и провёл второй раз, но уже ниже:
— Вверху добро, внизу зло — две струны человеческого сердца. Моя струна добра натянута до небес — настолько высоко, что в этом мире я почти не вижу хороших людей. Зато моя струна зла опущена до самого дна, поэтому для меня любой человек годится в знакомые и любой может пригодиться, и на душе от этого ни капли тяжести. Вам до моих крайностей далеко, но расстояние между вашими двумя струнами тоже немалое.
Цуй Чи опустил левую руку, а большой и указательный пальцы правой оставили между собой крошечный зазор. Он опустил голову и прищурился, разглядывая пространство между ними:
— У Чэнь Пинаня струна добра натянута низко, так что творить добро для него — вещь естественная и само собой разумеющаяся. Вот откуда берётся репутация человека, готового отдать последнюю рубаху. Но запомните: низкая струна добра вовсе не значит, что с ним легко договориться. Струна зла у Чэнь Пинаня расположена совсем рядом со струной добра, поэтому, если он в чём-то убедился и решил действовать, он проявляет железобетонную решимость... например, когда соберётся меня убить.
— По правде говоря, вы оба прекрасно понимаете: как бы вы ни смотрели свысока на Чэнь Пинаня, вам — да и мне тоже — никогда в жизни не стать ему настоящими друзьями.
Юй Лу вдруг произнёс:
— Я могу попробовать.
Уголки губ Се Се тронула холодная усмешка.
Но стоило ей бросить косой взгляд на Юй Лу, который, запрокинув голову, смотрел прямо в лицо юному государеву наставнику, как в памяти её всплыла гора Хэн и та ветка огромного дерева, где Цуй Чи принудил её силой отыскать Чэнь Пинаня и вдолбить ему азы воинского мастерства.
Девушку бросило в жар от жгучего стыда.
Тотчас следом перед её мысленным взором возникла та тощая фигура, что стояла на вершине ветви лицом к ветру, под прохладными горными порывами.
На сердце у неё внезапно скреблась странная тоска — ведь некогда и она была такой же чистой душой, устремлённой в неизведанную даль.
— Я тут распинался, извёл столько слюны, а к чему вообще клонил?
Цуй Чи, переходя к подведению итогов, поднялся на ноги и с лучезарной улыбкой выдал:
— А к тому, два вы болвана и недоумка, чтобы с сего дня вы относились к учителю моего господина с глубочайшим, блядь, уважением, усекли?
Это был уже второй раз за день, когда Юй Лу и Се Се переглянулись в полном оцепенении.
— Две вы мрази неблагодарные, потерявшие всякий стыд и берега!
Цуй Чи без всякой видимой причины взбеленился, лицо его сделалось темнее тучи. Он широким шагом двинулся вперёд и со всего маху врезал кулаком прямо в переносицу Юй Лу:
— Ты — бывший принц, ставший арестантом, которому чуть не выжгли клеймо на лбу! Ты знаешь, сколько императоров и царевичей прикончила наша Великая Ли?! И ты ещё смеешь «пробовать»?! Да у тебя, мерзавца, предавшего даже собственные корни и фамилию, есть хоть капля права на это?!
Юй Лу застигли врасплох. Он принял удар лицом к лицу, не смея даже попытаться ответить, и лишь растерянно моргал.
Цуй Чи крутанулся на месте, бросился к черноволосой девушке и смачно влепил ей пощёчину:
— Дрянь ты этакая, чью секту стёрли в порошок! Ты хоть понимаешь, скольких земных небожителей я собственноручно отправил на тот свет?
Гордая от природы девушка машинально выбросила руку, перехватив запястье парня в белом, чтобы не дать ему съездить себя по щеке, но в следующий же миг её прошиб холодный пот. И точно: по лицу Цуй Чи разлилась устрашающая, дикая гримаса. Он вперил в неё тяжёлый взгляд, от которого Се Се остолбенела и тут же разжала пальцы. Цуй Чи опустил глаза на её покрасневшее и припухшее запястье, после чего отвесил ей ещё одну звонкую пощёчину, рявкнув свирепо:
— Вы оба смеете смотреть на Чэнь Пинаня свысока? Да он — учитель моего, Цуй Чи, наставника!
Цуй Чи залепил девчонке ещё четыре или пять пощёчин подряд.
Девушка даже не смела использовать ци заклинателя, чтобы погасить инерцию удара, так что её щёки мгновенно распухли, а в уголках рта выступила кровь.
Пылающий жаждой убийства Цуй Чи, казалось, всё ещё не выпустил пар и принялся шарить глазами по сторонам в поисках какого-нибудь увесистого предмета на роль орудия расправы. В этот самый момент, скосив глаза, он заметил знакомую фигуру, быстрыми шагами приближающуюся к ним, и тут же замер на полуслове.
Незваный гость успел выкрикнуть только один слог:
— Жр...
Однако, увидев, как Цуй Чи лупит подчинённых, парень мгновенно проглотил вторую половину слова «ратца» и подорвался вперёд, словно разъярённый бык, кидаясь на Цуй Чи.
От фигуры этого мальчишки исходила такая жажда убийства, что по сравнению с ней любая бойня показалась бы детским лепетом.
Цуй Чи перепугался до смерти и, не говоря ни слова, кубарем перемахнул через перила беседки, припустив к старому колодцу. На бегу он косился назад и орал во всю глотку:
— Чэнь Пинань, ты чего сдурел?! Я ж свою прислугу воспитываю, тебе-то какое дело... Тьфу, погоди орать, давай поговорим! Я уже признал вину, мало?! Давай остановимся и всё чин чином обсудим, а?
Влетев в беседку, Чэнь Пинань оттолкнулся носками сандалий и взмыл в воздух. Словно лёгкая птица, он перемахнул через ограду, приземлился снаружи и снова припустил за Цуй Чи.
Сообразив, что живым ему не уйти, Цуй Чи решил идти ва-банк. Он вскочил прямо на каменный обод старого колодца, со скорбной дрожью в голосе завопил:
— Чэнь Пинань, если ты и впрямь надумал меня сегодня забить до смерти, я лучше брошусь в колодец! Хочешь верь, хочешь нет!
Чэнь Пинань продолжал нестись на него.
Цуй Чи уже занёс ногу над провалом, но в самый последний момент, чудом удержав равновесие, судорожно отдернул её назад. Его занесло, и он повис на волосок от гибели.
Если бы с его нынешним хилым здоровьем он рухнул на дно, где до сих пор клубились остатки мечевой ци, то даже если бы его не заморозило и не утопило, а Чэнь Пинань успел вытащить, он наверняка лишился бы корней своей силы и потерял добрую половину жизни.
Стало быть, юный Цуй Чи и впрямь до смерти боялся Чэнь Пинаня.
Чэнь Пинань подошёл ближе, вглядываясь в него, и наконец бросил:
— Жрать.
Цуй Чи с опаской соскочил с обода. Приближаться он всё ещё не смел, оставаясь на месте, и с обиженным видом принялся оправдываться:
— Да я же только что за тебя заступился! Они оба в грош тебя не ставят, я решил восстановить справедливость, заставить их уважительнее относиться к тебе, и я ещё виноват? Ты же добро принимаешь за ослиную мочу!
Чэнь Пинань холодно усмехнулся:
— Хватит прикрываться мной! Просто горбатого могила исправит!
С этими словами Чэнь Пинань развернулся и зашагал прочь. Проходя мимо беседки, он бросил на парочку куда более мягким тоном:
— Лин Шоуи с остальными уже закончили партию, идёмте есть.
Цуй Чи, ничуть не сердясь, а лишь широко ухмыляясь, пристроился в хвосте у Чэнь Пинаня. Он семенил вразвалочку, смешно раскачиваясь и размахивая широкими рукавами, выглядя до крайности услужливым холопом:
— И правда мой учитель! Куда умнее тех двух дурней, просто несравнимо умнее.
Миновав беседку, Цуй Чи круто развернулся к своим спутникам и вмиг сменил пластинку, рявкнув:
— Чего встали столбом? Шагом марш жрать!
Юй Лу, не теряя привычной улыбки, вышел из беседки, спустился по ступенькам и, обернувшись, спросил:
— Ты в порядке?
Се Се с мокрыми от слёз глазами покачала головой.
Высокий юноша ткнул пальцем в собственный уголок рта, и девушка, опомнившись, отвернулась, яростно стирая кровь со щеки.
Вся компания плотно позавтракала обильными яствами, приготовленными на постоялом дворе Осеннего Тростника. Ли Хуай набил брюхо до отказа и, бессовестный пострел, совершенно не осознавал, какая мрачная атмосфера царила за столом.
Старый учёный улыбнулся Чэнь Пинаню:
— Пойдём, прогуляемся по книжным лавкам этого уездного города, поболтаем о том о сём. Если сможешь — угости меня вином.
Затем он перевёл взгляд на рвущуюся в бой девчонку и подмигнул:
— С нами?
Та яростно закивала:
— Я сбегаю за книжным коробком!
Лин Шоуи остался на постоялом дворе продолжать дыхательные практики по тайному методу из «Книги Небесного Звона». Ли Хуай же ленился настолько, что и шагу не хотел ступать, не испытывая ни малейшей тяги к прогулкам, и только наказал Чэнь Пинаню непременно притащить ему какой-нибудь вкуснятины. Цуй Чи заявил, что у него есть кое-какие личные дела — он хочет потолковать с хозяином гостиницы насчёт скидки. Юй Лу и Се Се разошлись по комнатам.
В итоге из постоялого двора выбралась лишь троица: старик, парень и девочка. Миновав переулок Плывущих Облаков и Текущей Воды, они под предводительством старого учёного направились на поиски книжных лавок.
Девчонка без конца хвасталась своим коробком, кружась волчком вокруг старика и допытываясь, хорош ли он. Старик, разумеется, только и делал, что нахваливал.
Чэнь Пинань долго собирался с духом и наконец не выдержал:
— Почтенный Вэнь Шэн, вы... на меня не сердитесь?
Старик к тому моменту расхваливал коробок Ли Баопин чуть ли не до небес, но, услышав это, рассмеялся:
— Ты про то, что отказался стать моим закрытым учеником? Нет-нет, я вовсе не сержусь. Разочарование — да, было немного. Но если подумать, так ведь даже лучше. И первоначальная задумка Ци Цзинчуня, и то, как потом за тобой таскался А Лян... всё это затевалось вовсе не ради того, чтобы пичкать тебя, Чэнь Пинаня, чем-то особенным. Да и когда я тайком умыкнул твою нефритовую шпильку... в конце концов...
Тут старик сделал характерный жест ладонью поперёк горла:
— Всё это ради того, чтобы ты, Чэнь Пинань, оставался просто Чэнь Пинанем. Без лишней тяжёлой ноши ты — паренёк из переулка Глиняных Кувшинов в Гроутэ Бусины Линь по имени Чэнь Пинань, который ведёт Ли Баопин и остальных в дальний путь за знаниями. Вот и всё.
Старик усмехнулся:
— Этот ленивый раздолбай А Лян редко бывал серьёзным, но помог тебе избавить мирских правителей Великой Ли от лишнего бремени, а до того Ци Цзинчунь уже добился того, чтобы тамошние... кхм, ребята не сунули сюда свои носы. Ну а из-за моего появления на свет показалась та твоя добросердечная сестрица-небожительница, так что хлопот прибавилось ещё на грош. Но не бойся, у этого старика пороха в пороховницах ещё хватит, я вам обузой не стану. А уж толковать с книжниками о принципах Бытия я умею мастерски.
Старик хлопнул парня по плечу:
— Теперь учись себе спокойно на здоровье.
И, улыбаясь собственным мыслям, добавил:
— Плечи юноши и должны быть широкими как раз для этого. Всякие там государственные распри, обиды да благородный дух — не спеши нести всё это сразу. Сначала взвали на плечи чистый ветер с яркой луной, гибкие ивы да траву с порхающими иволгами. На плечах молодого парня с самого начала должны лежать лишь прекрасные вещи.
Глаза Ли Баопин вспыхнули. Она подняла большой палец вверх и восхищённо заявила:
— Почтенный Вэнь Шэн, а вы красиво говорите!
Старик громко расхохотался и похлопал себя по животу:
— То-то же! У меня этого добра полный живот.
Чэнь Пинань глянул на подшучивающих друг над другом старика и девчонку, глубоко вздохнул, и хотя тяжести на плечах он не ощущал, в груди отчего-то стало тепло-тепло.

Комментарии

Загрузка...