Глава 72

Зато Жерар Пике, в последнее время ушедший в глухую оборону молчания, сидел на скамейке, маниакально вертя в огромных ладонях древний кнопочный телефон Нокиа. Его лицо казалось высеченным из тёмного камня. Для него, самого фанатичного и яростного борца с Реал Мадридом, этот почетный коридор был страшнее удара ножом под рёбра. Не выстроиться — значит позволить журналистам четвертовать себя на первых полосах. Выстроиться — значит предать собственную веру, раздавить свою гордость.— Жерар, да скажи ты хоть что-нибудь! — не выдержал Бускетс, вперив в него взгляд. — Ты один из лидеров раздевалки. Скажи только одно слово «нет», и мы упремся рогом. Пусть нас штрафуют, пусть журналюги мешают с грязью, но мы не станем глотать это унижение!Пике медленно поднял голову. Белки его небесно-голубых глаз воспалились от лопнувших капилляров. Он разомкнул пересохшие губы, готовый выплюнуть категоричное «Ни за что!», как вдруг в памяти эхом отозвались слова Бартомеу, сказанные на теннисном корте: «Обуздай свой гнев».В ту же секунду тяжелая дверь раздевалки распахнулась. На пороге возник Бартомеу, а за его спиной мрачной тенью высился главный тренер Эрнесто Вальверде.Гвалт оборвался так резко, словно кто-то перерезал провод, но яростное электричество неповиновения продолжало трещать в спертом воздухе. Несколько десятков пар глаз впились в президента, ожидая приговора.— Злитесь? — Бартомеу неспешно прошествовал в самый центр помещения, ничуть не заботясь о том, что наступает в растекшуюся по полу лужу. Он обвел команду цепким взглядом, и на его лице застыла загадочная, почти безмятежная полуулыбка.— Президент, мы на это не подпишемся. — Суарес всё же сорвался с места, тяжело дыша раздувающимися ноздрями. — Это вопрос нашей долбаной чести! Мы — Барселона, а не потешный караул Реал Мадрида! Если вы силой заставите нас встать в этот коридор, клянусь богом, я весь процесс буду завязывать шнурки или вообще отвернусь спиной!— Сядь, Луис, — негромко, но с такой давящей сталью в голосе приказал Бартомеу, что возражения застряли в горле.Суарес опешил. Он затравленно зыркнул на Месси, но аргентинец даже не шелохнулся. Тихо зарычав от бессильной злобы, уругваец рухнул обратно на скамью.Бартомеу не спешил нарушать звенящую тишину. Он подошел к тактической доске, сдернул колпачок с маркера и размашисто вывел два слова: [Унижение vs Месть].— Ответьте мне, господа. Что есть гордость? — Бартомеу резко развернулся, и его взгляд, подобно ледяному клинку, полоснул по лицам игроков. — Это закатить истерику перед журналистами, как сопливый обиженный младенец, вопя «я не буду!»? А потом позволить всему миру насмехаться над тем, что Барса не умеет принимать поражения? Или гордость — это выйти на газон и вбивать соперника в грязь до тех пор, пока он не будет харкать кровью и молить о пощаде?!— Если вы искренне верите, что спасти лицо можно лишь спрятавшись от этого коридора, то вы жалки, и я в вас разочарован. — Президент с горечью покачал головой. — Это не гордость. Это вонючая трусость. Это побег. Вы просто до усрачки боитесь смотреть, как они поднимают кубок. Вы завидуете. Вы уже проиграли, потому что глубоко внутри признали их превосходство!— Мы никому не завидуем! — вдруг прохрипел Пике надтреснутым голосом. — Мы просто не собираемся быть для этих ублюдков красивой декорацией.— Вот именно, Жерар. — Губы Бартомеу изогнулись в хищной усмешке. — Ты чувствуешь унижение. Отлично. Значит, ты ещё не сдох, значит, в твоих жилах течет горячая кровь, а не вода. Но запомните раз и навсегда: настоящий убийца никогда не страшится унижения. Он превращает унижение в своё самое смертоносное оружие.Бартомеу не стал разжёвывать смысл своих слов. Вместо этого он перевел тяжелый взгляд в дальний угол — прямо на Лионеля Месси. Одно это движение заставило всю раздевалку, как по команде, уставиться на аргентинца. В этих стенах Бартомеу мог быть хоть трижды королём бюрократии, но Месси был их богом и духовным тотемом. Скажи Лионель «нет» — и все речи президента превратятся в пустой звук.— Лео, — мягко позвал Бартомеу. — Повтори парням то, что мы обсуждали вчера у меня в кабинете.Месси неспеша поднялся. При его более чем скромном росте, в тот миг, когда он выпрямился, даже огромный Суарес невольно вытянулся по струнке. Лионель обвел молчаливым взором своих соратников, и его глаза, темные и непроницаемые, остановились на уругвайце и Пике.— Мы встанем в коридор, — ровным, лишенным малейших эмоций тоном произнес он. Так обыденно, словно заказывал ужин в ресторане.По раздевалке прокатился сдавленный ропот. Челюсть Жорди Альбы с глухим стуком отвисла от шока.— Но, — Месси сделал крошечную паузу, и его всегдашняя кротость испарилась, обнажив первобытную, пробирающую до костей жестокость. — Мы сделаем это не ради того, чтобы отдать им почести. Президент прав. Мы сделаем это, чтобы усыпить их бдительность. Я хочу вблизи увидеть рожу Рамоса. — Тихо продолжил аргентинец. — Я хочу насладиться тем, как их захлестнёт самодовольство, когда мы начнём им хлопать. Пусть они возомнят себя сраными властелинами мира. Пусть поверят, что Барса окончательно сломлена и ползает у их ног.— Ведь только тогда, когда ублюдок парит в небесах, швырнуть его мордой о камни — больнее всего. — Взгляд Месси впился в Пике, пронзая того насквозь. — Жерар, вчера я поставил условие: моя подпись под контрактом в обмен на победу на Бернабеу. Если мы сорвем этот коридор, вся наша ярость уйдет в пустоту. Я же хочу, чтобы мы вышли на газон, пожираемые этим унижением, чтобы эта злость сжигала нас изнутри.— Поэтому мы выстроимся в коридор, — Месси с хрустом сжал кулаки. — Оближем их эго с ног до головы. А потом... мы просто уничтожим их. Разорвём на куски.Как только последние слова растворились в воздухе, на раздевалку обрушилась могильная тишина. Игроки ошеломленно переваривали услышанное. Оказалось, что самым безжалостным палачом, жаждущим не просто убить, но и вырвать врагу сердце, был вовсе не президент. Им был этот вечно скромный, безобидный с виду Король.Бартомеу с чувством глубокого удовлетворения кивнул, перехватывая инициативу. Теперь, когда Король благословил бойню, настал черед «Крестного отца» обучить своих солдат искусству разделки туш.— Вы слышали его?! — рявкнул Бартомеу, резко возвысив голос. — Мы не просто встанем в коридор! Мы выстроимся так идеально, как никогда в жизни! Спины держать прямо, как железные штыри! А на мордах — улыбки! Пусть это будут самые фальшивые, самые пластиковые улыбки в истории человечества, но вы будете улыбаться! Вы выстроитесь по обе стороны и будете смотреть, как эти суки шествуют мимо. Вы будете впитывать самодовольную ухмылку Рамоса, надменный взгляд Криштиану Роналду, шутовские кривляния Марсело.

Зато Жерар Пике, в последнее время ушедший в глухую оборону молчания, сидел на скамейке, маниакально вертя в огромных ладонях древний кнопочный телефон Нокиа. Его лицо казалось высеченным из тёмного камня. Для него, самого фанатичного и яростного борца с Реал Мадридом, этот почетный коридор был страшнее удара ножом под рёбра. Не выстроиться — значит позволить журналистам четвертовать себя на первых полосах. Выстроиться — значит предать собственную веру, раздавить свою гордость.

— Жерар, да скажи ты хоть что-нибудь! — не выдержал Бускетс, вперив в него взгляд. — Ты один из лидеров раздевалки. Скажи только одно слово «нет», и мы упремся рогом. Пусть нас штрафуют, пусть журналюги мешают с грязью, но мы не станем глотать это унижение!

Пике медленно поднял голову. Белки его небесно-голубых глаз воспалились от лопнувших капилляров. Он разомкнул пересохшие губы, готовый выплюнуть категоричное «Ни за что!», как вдруг в памяти эхом отозвались слова Бартомеу, сказанные на теннисном корте: «Обуздай свой гнев».

В ту же секунду тяжелая дверь раздевалки распахнулась. На пороге возник Бартомеу, а за его спиной мрачной тенью высился главный тренер Эрнесто Вальверде.

Гвалт оборвался так резко, словно кто-то перерезал провод, но яростное электричество неповиновения продолжало трещать в спертом воздухе. Несколько десятков пар глаз впились в президента, ожидая приговора.

— Злитесь? — Бартомеу неспешно прошествовал в самый центр помещения, ничуть не заботясь о том, что наступает в растекшуюся по полу лужу. Он обвел команду цепким взглядом, и на его лице застыла загадочная, почти безмятежная полуулыбка.

— Президент, мы на это не подпишемся. — Суарес всё же сорвался с места, тяжело дыша раздувающимися ноздрями. — Это вопрос нашей долбаной чести! Мы — Барселона, а не потешный караул Реал Мадрида! Если вы силой заставите нас встать в этот коридор, клянусь богом, я весь процесс буду завязывать шнурки или вообще отвернусь спиной!

— Сядь, Луис, — негромко, но с такой давящей сталью в голосе приказал Бартомеу, что возражения застряли в горле.

Суарес опешил. Он затравленно зыркнул на Месси, но аргентинец даже не шелохнулся. Тихо зарычав от бессильной злобы, уругваец рухнул обратно на скамью.

Бартомеу не спешил нарушать звенящую тишину. Он подошел к тактической доске, сдернул колпачок с маркера и размашисто вывел два слова: [Унижение vs Месть].

— Ответьте мне, господа. Что есть гордость? — Бартомеу резко развернулся, и его взгляд, подобно ледяному клинку, полоснул по лицам игроков. — Это закатить истерику перед журналистами, как сопливый обиженный младенец, вопя «я не буду!»? А потом позволить всему миру насмехаться над тем, что Барса не умеет принимать поражения? Или гордость — это выйти на газон и вбивать соперника в грязь до тех пор, пока он не будет харкать кровью и молить о пощаде?!

— Если вы искренне верите, что спасти лицо можно лишь спрятавшись от этого коридора, то вы жалки, и я в вас разочарован. — Президент с горечью покачал головой. — Это не гордость. Это вонючая трусость. Это побег. Вы просто до усрачки боитесь смотреть, как они поднимают кубок. Вы завидуете. Вы уже проиграли, потому что глубоко внутри признали их превосходство!

— Мы никому не завидуем! — вдруг прохрипел Пике надтреснутым голосом. — Мы просто не собираемся быть для этих ублюдков красивой декорацией.

— Вот именно, Жерар. — Губы Бартомеу изогнулись в хищной усмешке. — Ты чувствуешь унижение. Отлично. Значит, ты ещё не сдох, значит, в твоих жилах течет горячая кровь, а не вода. Но запомните раз и навсегда: настоящий убийца никогда не страшится унижения. Он превращает унижение в своё самое смертоносное оружие.

Бартомеу не стал разжёвывать смысл своих слов. Вместо этого он перевел тяжелый взгляд в дальний угол — прямо на Лионеля Месси. Одно это движение заставило всю раздевалку, как по команде, уставиться на аргентинца. В этих стенах Бартомеу мог быть хоть трижды королём бюрократии, но Месси был их богом и духовным тотемом. Скажи Лионель «нет» — и все речи президента превратятся в пустой звук.

— Лео, — мягко позвал Бартомеу. — Повтори парням то, что мы обсуждали вчера у меня в кабинете.

Месси неспеша поднялся. При его более чем скромном росте, в тот миг, когда он выпрямился, даже огромный Суарес невольно вытянулся по струнке. Лионель обвел молчаливым взором своих соратников, и его глаза, темные и непроницаемые, остановились на уругвайце и Пике.

— Мы встанем в коридор, — ровным, лишенным малейших эмоций тоном произнес он. Так обыденно, словно заказывал ужин в ресторане.

По раздевалке прокатился сдавленный ропот. Челюсть Жорди Альбы с глухим стуком отвисла от шока.

— Но, — Месси сделал крошечную паузу, и его всегдашняя кротость испарилась, обнажив первобытную, пробирающую до костей жестокость. — Мы сделаем это не ради того, чтобы отдать им почести. Президент прав. Мы сделаем это, чтобы усыпить их бдительность. Я хочу вблизи увидеть рожу Рамоса. — Тихо продолжил аргентинец. — Я хочу насладиться тем, как их захлестнёт самодовольство, когда мы начнём им хлопать. Пусть они возомнят себя сраными властелинами мира. Пусть поверят, что Барса окончательно сломлена и ползает у их ног.

— Ведь только тогда, когда ублюдок парит в небесах, швырнуть его мордой о камни — больнее всего. — Взгляд Месси впился в Пике, пронзая того насквозь. — Жерар, вчера я поставил условие: моя подпись под контрактом в обмен на победу на Бернабеу. Если мы сорвем этот коридор, вся наша ярость уйдет в пустоту. Я же хочу, чтобы мы вышли на газон, пожираемые этим унижением, чтобы эта злость сжигала нас изнутри.

— Поэтому мы выстроимся в коридор, — Месси с хрустом сжал кулаки. — Оближем их эго с ног до головы. А потом... мы просто уничтожим их. Разорвём на куски.

Как только последние слова растворились в воздухе, на раздевалку обрушилась могильная тишина. Игроки ошеломленно переваривали услышанное. Оказалось, что самым безжалостным палачом, жаждущим не просто убить, но и вырвать врагу сердце, был вовсе не президент. Им был этот вечно скромный, безобидный с виду Король.

Бартомеу с чувством глубокого удовлетворения кивнул, перехватывая инициативу. Теперь, когда Король благословил бойню, настал черед «Крестного отца» обучить своих солдат искусству разделки туш.

— Вы слышали его?! — рявкнул Бартомеу, резко возвысив голос. — Мы не просто встанем в коридор! Мы выстроимся так идеально, как никогда в жизни! Спины держать прямо, как железные штыри! А на мордах — улыбки! Пусть это будут самые фальшивые, самые пластиковые улыбки в истории человечества, но вы будете улыбаться! Вы выстроитесь по обе стороны и будете смотреть, как эти суки шествуют мимо. Вы будете впитывать самодовольную ухмылку Рамоса, надменный взгляд Криштиану Роналду, шутовские кривляния Марсело.