Меня аж смех разобрал от такой наглости. Надо же, теперь они вдруг вспомнили, что во мне течет кровь семьи Чжоу?
Выслушав тираду бабушки, отец с энтузиазмом подхватил ее идею. В его глазах вспыхнул алчный огонек, и он принялся настаивать, чтобы я взяла в университете отгул на несколько дней и осталась дома.
Он даже припомнил, как недавно мы с мамой обсуждали покупку ноутбука. Сказал, что как только всё закончится, он даст мне денег, чтобы я сама выбрала себе любой.
Услышав это, бабушка тут же зашлась в негодовании.
— Мы что, морили тебя голодом или в лохмотья одевали?! — взвизгнула она. — Просим о такой малости, а ты еще и денег требуешь? Истинная правда — зря только кормили!
Я обернулась и с натянутой, почти издевательской улыбкой ответила:
— Голодом вы меня не морили и на морозе не бросали, это верно. Но и любви я от вас особой не видела.
Бабушка на мгновение лишилась дара речи, но тут же принялась причитать и кататься по полу, разыгрывая целое представление. Она вопила на весь дом, что я «оперилась» и смею ей перечить, называла меня «белоглазым волком» и неблагодарной тварью. Кричала, что лучше бы меня отдали чужим людям еще в колыбели.
Вдоволь накричавшись, она перешла к неприкрытым угрозам:
— Если с твоим братом что-нибудь случится, я приду в твой университет и устрою такой скандал, что тебя с позором вышвырнут! Не согласишься — жизни тебе не дам!
Брат?
Ха!
Там еще и головастики-то не сформировались, а она уже о брате грезит.
Мама стояла в стороне и отчаянно подавала мне знаки глазами. Не желая больше вступать в бессмысленные споры с бабкой, я просто ушла в свою комнату и плотно закрыла дверь.
Вскоре из коридора донеслись звуки погрома: бабушка швыряла вещи и причитала, что больше не может управлять этим домом и ей проще расшибить себе лоб о стену, чем терпеть такое неуважение.
К вечеру, когда сумерки начали сгущаться, дверь в мою комнату тихо скрипнула. Вошла мама.
Заметив ее покрасневшие, опухшие глаза, я спросила:
— Опять отец с бабушкой на тебя сорвались?
Мама горько усмехнулась и присела на край кровати. Она молча взяла мою руку в свои и принялась нежно поглаживать ее.
Прошло немало времени, прежде чем она тихо произнесла:
— Инь-инь, послушай бабушку. Останься дома на пару дней.
Я замерла, осознав, что мама пришла меня уговаривать.
— Ты и вправду веришь во всю эту чушь? Мам, ты уже не в том возрасте, да и здоровье у тебя слабое.
Я знала, что раньше она пыталась забеременеть с помощью ЭКО, но случился выкидыш. Сейчас ей было уже за сорок. Организм и так истощен, и если она действительно забеременеет, это может ее просто убить.
Бабушка с отцом словно лишились рассудка. В ярости я вскочила, собираясь высказать всё этой сумасшедшей Гадалке Цуй.
Но мама крепко перехватила мою руку. В ее взгляде смешались отчаяние и безысходность.
— Считай, что ты делаешь это ради меня. Неужели ты хочешь, чтобы я до конца своих дней в этом доме не смела головы поднять?
Я застыла на месте. К горлу подкатил комок, а сердце сжалось от боли.
Мама редко навещала своих родителей, потому что моя родная бабушка была точно такой же — закостенелой в своих патриархальных убеждениях. Для них сын был всем, а дочь — лишь обузой.
Дом, сбережения и земля — всё досталось моему дяде. Бабушка всегда твердила, что отдавать всё сыну — это закон небес. Но стоило ей заболеть, как она тут же начинала требовать деньги у мамы, внезапно вспомнив о «равноправии» и о том, что дочь тоже обязана помогать.
Такие люди искренне верят, что семья считается «настоящей» только если в ней есть наследник мужского пола.
Вся жизнь моей матери была сплошным страданием. В родительском доме ее били и попрекали, в доме мужа — унижали. И всё только потому, что она сама не была сыном и не смогла родить сына.
Статус матери зависит от сына. Будь то богатейший клан или глухая деревня — этот жестокий порядок не менялся веками.
Я могла сбежать. Могла найти работу после учебы и больше никогда не возвращаться. Но мама... она прожила так большую часть жизни. Ей уже некуда идти.
— Помоги мне в этот раз, прошу тебя, — прошептала мама, и в ее голосе послышались слезы.
Я могла плевать на отца и бабку, но я не могла бросить маму. Глядя на ее землистое лицо, на пигментные пятна и пробивающуюся седину, я чувствовала лишь бесконечную жалость.
— Хорошо, — со вздохом согласилась я.
Когда мы вышли из комнаты, отец перевел взгляд с меня на маму. Заметив ее утвердительный кивок, он заметно расслабился.
Бабушка, до этого сидевшая с надутым видом, мгновенно расплылась в улыбке.
— Небеса услышали мои молитвы! Наконец-то в наш дом придет мальчик!
Она была вне себя от радости и заявила, что с сегодняшнего дня переходит на пост и будет молиться, чтобы Бодхисаттва даровал ей долгожданного внука.
Этой же ночью, совершив подношение благовоний перед черным кувшином, они велели мне капнуть в него кровь.
Подойдя ближе, я смогла рассмотреть его. Кувшин был облеплен мелкой землей и источал тяжелый, сырой запах, будто его только что выкопали из могилы. Горлышко было запечатано желтой тканью, испещренной странными знаками, похожими на извивающихся головастиков. В самом центре печати зияло отверстие размером с палец.
Внутри кувшина была лишь непроглядная тьма.
Я взглянула на маму, взяла иглу и проколола подушечку среднего пальца. Алая капля упала точно в отверстие.
— Свершилось! Свершилось! Скоро я буду нянчить своего внучка! — Бабушка пустилась в пляс, не сводя глаз с черного сосуда, словно ожидая, что ребенок выскочит оттуда прямо сейчас.
Отец осторожно поставил Алтарь потомства под мою кровать. Бабушка несколько раз строго наказала мне спать только на этой постели и нигде больше. После этого они ушли обсуждать дальнейшие планы.
Я пососала палец, обработала ранку антисептиком и легла, уткнувшись в телефон.
Среди ночи, когда свет уже был погашен и я почти провалилась в сон, снизу раздался странный звук. Словно кто-то или что-то скреблось изнутри.
Вспомнив о черном кувшине, я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Свесившись с кровати, я включила фонарик на телефоне и посветила под раму.
Алтарь потомства неподвижно стоял в тени. В неверном свете фонарика его очертания пугающе напоминали фигурку ребенка, который сидит, обхватив колени руками.
Мне стало не по себе, хотя звук прекратился. Но я была готова поклясться, что скрежет шел именно из кувшина.
Поколебавшись, я протянула руку и вытащила его на свет.
Сосуд оказался неожиданно тяжелым. Что бы там ни лежало, оно имело приличный вес. Крышка намертво присохла к горлышку. Сам кувшин выглядел хрупким, и я не решилась применять силу, боясь разбить его.
Однако отверстие в ткани было достаточно широким. Поддавшись любопытству, я поднесла фонарик вплотную к дыре и заглянула внутрь.
Сначала я видела лишь черноту и слабые блики на стенках. Но в тот момент, когда я уже собиралась отстраниться, внутри что-то блеснуло.
Я вздрогнула так сильно, что едва не свалилась с кровати.
Глаз.
Мне показалось, что из глубины кувшина на меня смотрел человеческий глаз, прильнувший к самому отверстию.
Я мгновенно вскочила и врубила свет во всей комнате.
Снова набравшись храбрости, я заглянула в кувшин — там была лишь пустота и мрак.
Больше я свет не выключала. До самого утра я пролежала под одеялом, дрожа от холода, который никак не проходил, сколько бы я ни куталась. К счастью, из-под кровати больше не донеслось ни звука.
Утром бабушка первым делом вломилась ко мне, чтобы проверить, на месте ли кувшин.
После завтрака все домашние переоделись в простую одежду. Мама сказала, что они с отцом и бабушкой едут в храм Путо на горе Цинчэн, чтобы совершить молебен.
Она наказала мне запереть дверь, если я соберусь уходить, и присмотреть за лавкой, если кто-то придет.
Я уже давно не навещала Госпожу Тан, поэтому, как только родные уехали, я оседлала свой электроскутер и отправилась к ней.
На выезде из города был сложный перекресток с круговым движением — место пяти дорог. Там постоянно случались аварии, поэтому я ехала предельно осторожно.
Увидев, что загорелся зеленый, я прибавила газу, но на середине пути мне наперерез вылетела женщина на велосипеде.
Я резко затормозила. Женщина уже повалилась на асфальт и громко охала.
Я поспешила к ней:
— Вы в порядке? Не сильно ушиблись?
Тетка подняла голову и злобно зыркнула на меня:
— Дрянь мелкая! У тебя глаза на заднице, что ли? Кто так ездит?!
Сначала мне было неловко, но от такой грубости вся жалость мигом испарилась.
— Тетушка, посмотрите на светофор! — ответила я. — Возраст возрастом, а правила соблюдать надо.
Она поднялась, потирая поясницу, и сплюнула:
— Совсем ослепла, девка? У тебя в глазах навоз вместо зрачков? Красный же горит!
Я обернулась к светофору и похолодела. Действительно, горел красный.
Чертовщина какая-то. Я была абсолютно уверена, что видела зеленый.
Тетка еще немного побранилась, но, к счастью, денег требовать не стала и укатила прочь.
Странное дело... Если бы на ее месте была машина, от меня бы мокрого места не осталось.
После этого случая я перестала доверять светофорам и переходила дорогу только вместе с толпой прохожих.
Когда я добралась до старого храма, Госпожа Тан как раз зажигала благовония.
Я окликнула ее и уже занесла ногу над высоким порогом, как вдруг...
— Фаньинь!
Госпожа Тан обернулась. В ее голосе звучал неподдельный ужас, а лицо мгновенно стало белым как полотно.

Комментарии

Загрузка...