— Нет, бабуля, я просто подумала: а ведь имя старшей сестры совсем некрасивое. Можно попросить дядюшку дать ей другое?
Услышав слова Цзян Хэ, сердце Цзян Данюй тут же сжалось. Раньше ее матушка уже заводила об этом разговор с отцом, но тот и слышать ничего не хотел. Он заявлял: «Все деревенские девчонки носят такие имена, с чего это тебе выделяться? Будь ты мальчишкой, я бы попросил деревенского учителя грамоты дать тебе имя — звучное, настоящее!» Тогда Линь Силан еще не сдал экзамен на степень сюцая. Услышав слова Цзян Далана, Цзян Данюй окончательно пала духом.
Поначалу госпожа Лю и сама не видела нужды менять имя, ведь все девочки в деревне действительно звались одинаково: Данюй, Лайди, Панди, Цуйхуа и тому подобное. Имя Данюй среди них считалось еще вполне благозвучным.
Но переломным моментом стало рождение Цзян Хэ. Цзян Эрлан тогда специально принес подарок местному учителю, чтобы тот выбрал для племянницы имя. Учитель как раз читал «Шу цзин» и взял оттуда фракзу «ветер и колосья взмывают ввысь»[1], нарекли ее Хэ — Цзян Хэ. Это означало следование воле небес и обладание великим благословением.
Уже тогда Цзян Данюй поняла: она может не зваться Цзян Данюй, но в то же время обязана носить это имя, как и все прочие деревенские девчонки, обреченные быть Данюй, Панди и Лайди.
И теперь в ее сердце вновь затеплилась надежда: неужели она и вправду сможет избавиться от имени Цзян Данюй?
Семья Цзян на мгновение замерла от слов Цзян Хэ. Госпожа Цзян опомнилась первой, размашисто взмахнула рукой и заявила с поистине широким размахом:
— Меняйте! Пусть ваш Четвертый дядя придумает побольше вариантов. Данюй, ты хорошенько выбери. Люши, ты тоже послушай, выбери то, что тебе по душе, а потом скажи мне, я велю всем звать ее по-новому.
Цзян Силан, за эти дни порядком умотавшийся, наконец обрел хоть какое-то присутствие в семье — фраза «ученый муж на все руки плох» в его лице воплотилась наглядно.
— Данюй, иди к Четвертому дяде. Я назову тебе несколько имен, а если не понравятся — придумаю еще.
Радость в глазах Цзян Данюй едва удавалось сдерживать. Затуманенными слезами глазами она посмотрела на госпожу Цзян и Цзян Силана, а напоследок перевела взгляд на Цзян Хэ.
С благодарным видом улыбнувшись Цзян Хэ, она тихо шепнула ей на ухо «спасибо», а затем побежала к Цзян Силану.
Госпожа Мэн, глядя на важный вид Цзян Хэ, с забавной улыбкой ущипнула ее за нос и назвала хитрушей.
Лишь Цзян Далан был крайне недоволен. Он уже собирался дать волю гневу, но удар кнута из рук госпожи Цзян мгновенно заставил его умолкнуть.
— Шагом марш! Чего замедлились? Забыли, что ли, что обедать пора?
С этими словами она отвесила ему еще один удар.
Госпожа Цзян владела кнутом с филигранной точностью: она могла сделать так, чтобы Цзян Далану было больно, но при этом ни порвать его одежду, ни содрать кожу — на спине оставались лишь алые полосы.
Вскоре наступил полдень. Семья Цзян отыскала местечко у дороги, чтобы немного передохнуть. Обед состоял из лепешек, испеченных еще вчера вечером, и запить их предлагалось вчерашней же кипяченой водой. Лепешки были жесткими, застревали в горле, и уже от половины такого куска пропадало всякое желание есть — только челюсти начинали болеть.
Трех кроликов, которых утром принес в зубах Сяо Бай, госпожа Лю и остальные лишь слегка ощипали и почистили, решив сварить вечером на привале.
Раздавая лепешки в полдень, госпожа Лю в знак благодарности специально выделила Цзян Хэ кусок побольше.
Теперь Цзян Данюй больше не звали Данюй, ее переименовали в Цзян Суй, и Цзян Хэ звала ее не иначе как сестрица Суй.
Цзян Хэ вяло жевала лепешку, всем своим видом выражая тоску по ушедшей жизни. Знай она заранее, зажарила бы вчера вечером хоть одного кролика тайком, чтобы сбить охоту.
Цзян Лань с легкой улыбкой наблюдая за реакцией Цзян Хэ, быстро доела свою лепешку и тонкими ловкими пальцами принялась заново заплетать ее растрепавшиеся волосы.
Есть больше не хотелось. Глаза Цзян Хэ хитро блеснули, и она мгновенно переключила внимание на второго брата, Цзян У.
— Второго брат, ты наелся?
Цзян У как раз допил воду после лепешки и, услышав вопрос сестры, решил, что та осталась голодной, и с досадой произнес:
— Прости, сестренка, второй брат всю лепешку умял.
— Нет, второй брат, я сыта, больше не лезет. Я хотела отдать лепешку тебе.
— Ахер, тебе не нужно делиться с братом, лепешка вон какая большая, Сяо У наверняка наелся. Оставь себе, проголодаешься — поешь.
— Верно, сестренка, оставь себе, второй брат сыт.
Услышав слова госпожи Цзян и Цзян У, Цзян Хэ поняла, что план отдать эту лепешку кому-нибудь другому провалился с треском, и ей с досадой пришлось сунуть ее обратно в кошель.
Цзян Эрлан, глядя на ее разочарованное лицо, даже немного пожалел дочь и уже собрался предложить свою помощь, как в следующий же миг госпожа Мэн ухватила его за ухо.
Перехватив ее предупреждающий взгляд, Цзян Эрлан окончательно сдулся и мысленно вздохнул: дочка, отец тут бессилен, придется тебе самой расправляться с этой лепешкой.
После обеда предстояло продолжить путь. Тачку по-прежнему тащил Цзян Далан. По правде говоря, человеческий потенциал и впрямь раскрывается в нужный момент: шагал он быстрее мула.
Госпожа Цзян испытывала глубокое удовлетворение и всерьез подумывала, не заставить ли Цзян Далана и впредь тащить телегу — глядишь, и двигаться будут ходко.
Едва они вышли на дорогу, как путники услышали тяжелый топот копыт. Сначала они подумали, что это гонцы с депешами, но никак не ожидали столкнуться с разбойниками.
Домочадцы Цзян слегка растерялись: разве это не большой тракт? Откуда здесь взялись грабители? Неужели нынешние разбойники настолько обнаглели?
Они не знали, что времена нынче стояли неспокойные. Недавно в Учжоу разразилась засуха, и к городским воротам хлынули толпы беженцев. Однако вместимость города была небезграничной, и уездный начальник, разумеется, не стал распахивать ворота. Беженцам пришлось сбиваться в стаи под стенами, выживая за счет бесплатной похлебки, которую раздавали время от времени.
Чиновники и бандиты действовали рука об руку: половину награбленного разбойники были обязаны отдавать властям, а себе оставляли лишь остаток. Вот местная шайка и распустила перья, успев обобрать уже немало зажиточных семей.
По идее, на таких оборванцев, как семейство Цзян, они и смотреть бы не стали: во-первых, поживы с них кот наплакал, во-вторых — только зря силы тратить.
Но в последнее время ходило столько всяких слухов, что богатеи стали реже появляться на этом тракте. Бандиты несколько дней сидели без куша, а чиновники подгоняли снизу, вот они и решили попытать счастья: а вдруг эти нищие с виду люди на самом деле богачи, просто маскируются? Всякое ведь бывает.
И вот семья Цзян, дойдя до поворота дороги, с замиранием сердца увидела перегородивших путь всадников в разбойничьих нарядах.
— Эту гору я возвел, эти кущи я взрастил! Хочешь дальше пройти — оставляй откупной!
— Послушайте, господа разбойники, мы же голь перекатная, откуда у нас деньги?
— И правда, братья-разбойники, проявите милосердие, отпустите нас с миром.
Цзян Эрлан и Цзян Санлан наперебой уговаривали бандитов, прикрывая собой госпожу Цзян и остальных. На словах они умоляли о пощаде, но руки тем временем шарили за спиной, нашаривая дубинки, чтобы отразить возможное нападение.
Цзян Хэ же при виде разбойников пришла в восторг: она уже больше двух лет жила здесь и успела соскучиться по дракам.
Да Хуан и Сяо Бай немедленно встали перед Цзян Хэ, люто оскалившись на бандитов. Их тела сжались пружинами, готовые по первому же тихому приказу хозяйки броситься вперед и вцепиться врагам в глотки.

Комментарии

Загрузка...