Глава 6. Колыбель на наковальне и волчий след
Глава 6. Колыбель на наковальне и волчий след
Дым над руинами земель Лосара не таял, поднимаясь к небесам упрямым, едва заметным дыханием потревоженной земли. После нескольких относительно ясных, но всё ещё пронзительно морозных дней живот Элины округлился — теперь это был уже неоспоримый, мягкий изгиб. Жизнь пробивала себе дорогу в мёртвой пустоши с первобытной, почти безжалостной силой. Рука Хэнка срасталась под грубой лубочной повязкой с удивительной быстротой, подогреваемая теплом живого очага. И пусть движения оставались скованными и неуклюжими, он уже вовсю орудовал здоровой рукой, пытаясь приспособить проржавевшие инструменты к куда более сложной работе.
Дым над руинами земель Лосара не таял, поднимаясь к небесам упрямым, едва заметным дыханием потревоженной земли. После нескольких относительно ясных, но всё ещё пронзительно морозных дней живот Элины округлился — теперь это был уже неоспоримый, мягкий изгиб. Жизнь пробивала себе дорогу в мёртвой пустоши с первобытной, почти безжалостной силой. Рука Хэнка срасталась под грубой лубочной повязкой с удивительной быстротой, подогреваемая теплом живого очага. И пусть движения оставались скованными и неуклюжими, он уже вовсю орудовал здоровой рукой, пытаясь приспособить проржавевшие инструменты к куда более сложной работе.
По мере того как к Рейну возвращались силы, а память чужака сливалась с его собственной осторожной рассудком, расширялись и круги его поисков. Он больше не ограничивался обгорелыми остовами усадьбы, отправляясь всё дальше: к заброшенным лачугам арендаторов, к охотничьим домикам на опушке Чернолесья и к руслу ручья, что летом бурлил на камнях, а ныне застыл бледной, безмолвной змеей. Улов оставался скудным, но на сей раз среди находок попадались диковинки: то занесённый снегом, но чудом уцелевший топор лесоруба, то тугие мотки тетивы и ржавые наконечники стрел, забытые в глубоком дупле. Самой же ценной добычей оказался небольшой глиняный бочонок, сочащийся застывшим янтарём, — мёд в нём сохранился на редкость хорошо, — да несколько добротно выделанных волчьих и оленьих шкур с едва заметными опалинами по краям.
По мере того как к Рейну возвращались силы, а память чужака сливалась с его собственной осторожной рассудком, расширялись и круги его поисков. Он больше не ограничивался обгорелыми остовами усадьбы, отправляясь всё дальше: к заброшенным лачугам арендаторов, к охотничьим домикам на опушке Чернолесья и к руслу ручья, что летом бурлил на камнях, а ныне застыл бледной, безмолвной змеей. Улов оставался скудным, но на сей раз среди находок попадались диковинки: то занесённый снегом, но чудом уцелевший топор лесоруба, то тугие мотки тетивы и ржавые наконечники стрел, забытые в глубоком дупле. Самой же ценной добычей оказался небольшой глиняный бочонок, сочащийся застывшим янтарём, — мёд в нём сохранился на редкость хорошо, — да несколько добротно выделанных волчьих и оленьих шкур с едва заметными опалинами по краям.
Стоило ему вернуться в землянку или у печи с очередной добычей, как в остекленевших глазах выживших гасла тупая безнадёга, уступая место теплу, что звалось хрупким словом «надежда». Люди разом ожили, принявшись обсуждать, как лучше распорядиться дарами: мёд придаст сил раненым и беременной Элине, из шкур выйдут отличные тёплые сапоги и наколенники, а тетива и стрелы подарят призрачный шанс смастерить простенькие охотничьи луки, чтобы добыть мяса к приходу весны.
Стоило ему вернуться в землянку или у печи с очередной добычей, как в остекленевших глазах выживших гасла тупая безнадёга, уступая место теплу, что звалось хрупким словом «надежда». Люди разом ожили, принявшись обсуждать, как лучше распорядиться дарами: мёд придаст сил раненым и беременной Элине, из шкур выйдут отличные тёплые сапоги и наколенники, а тетива и стрелы подарят призрачный шанс смастерить простенькие охотничьи луки, чтобы добыть мяса к приходу весны.
Однако за каждым проблеском света неизменно таился мрак. Когда Рейн уже замышлял вылазку к заброшенному горному форпосту, затерянному у самого перевала, не по годам смышлёный и непривычно молчаливый мальчишка Харт молча указал на замысловатые отметины в снегу. То было аккурат после возвращения Рейна из очередной вылазки, когда он стряхивал с плеч занесшие его хлопья.
Однако за каждым проблеском света неизменно таился мрак. Когда Рейн уже замышлял вылазку к заброшенному горному форпосту, затерянному у самого перевала, не по годам смышлёный и непривычно молчаливый мальчишка Харт молча указал на замысловатые отметины в снегу. То было аккурат после возвращения Рейна из очередной вылазки, когда он стряхивал с плеч занесшие его хлопья.
— Господин... — хрипло выдохнул мальчик. — Это не ваши следы.
— Господин... — хрипло выдохнул мальчик. — Это не ваши следы.
Воздух в земнке словно сгустился до плотности желе.
Воздух в земнке словно сгустился до плотности желе.
Рейн присел на корточки, вглядываясь в снежную кашицу. Отпечатки были чуть крупнее человеческих, с растопыренными пальцами и глубоко провалившимися пятками, присыпанные свежей крупой, но всё ещё отчётливые. Они тянулись со стороны Чернолесья, очерчивали полукругом убежище, а затем петляли назад, растворяясь среди чахлых елей. Свежие. Им было не больше полусуток.
Рейн присел на корточки, вглядываясь в снежную кашицу. Отпечатки были чуть крупнее человеческих, с растопыренными пальцами и глубоко провалившимися пятками, присыпанные свежей крупой, но всё ещё отчётливые. Они тянулись со стороны Чернолесья, очерчивали полукругом убежище, а затем петляли назад, растворяясь среди чахлых елей. Свежие. Им было не больше полусуток.
Орки? Или гигантские волки? А может, кто похуже?
Орки? Или гигантские волки? А может, кто похуже?
Сердца рухнули в пятки. Родившееся было чувство безопасности рассыпалось под этими когтистыми лапами тончайшей коркой льда.
Сердца рухнули в пятки. Родившееся было чувство безопасности рассыпалось под этими когтистыми лапами тончайшей коркой льда.
— Не целая стая, — прикинул Рейн, вглядываясь в детали. — Их мало. Двое, от силы один. Разведчики.
— Не целая стая, — прикинул Рейн, вглядываясь в детали. — Их мало. Двое, от силы один. Разведчики.
Голос его звучал обманчиво ровно, но в глазах застыла ледяная сталь.
Голос его звучал обманчиво ровно, но в глазах застыла ледяная сталь.
— Они учуяли дым. Или вынюхали живых.
— Они учуяли дым. Или вынюхали живых.
Хэнк судорожно сжал рукоять только что починенного тесака так, что костяшки пальцев побелели до синевы. Элина инстинктивно прикрыла живот руками. В глазах Харта вновь заплескался липкий, знакомый до боли ужас.
Хэнк судорожно сжал рукоять только что починенного тесака так, что костяшки пальцев побелели до синевы. Элина инстинктивно прикрыла живот руками. В глазах Харта вновь заплескался липкий, знакомый до боли ужас.
— Дым из печи... слишком заметен, — сдавленно проронил кузнец.
— Дым из печи... слишком заметен, — сдавленно проронил кузнец.
— Гасить нельзя, — отрезал Рейн. — Он нужен нам для работы с железом, а впереди — ковка. К тому же, разожги мы его заново, уйдёт слишком много сил, да и твоей руке, Хэнк, нужно тепло.
— Гасить нельзя, — отрезал Рейн. — Он нужен нам для работы с железом, а впереди — ковка. К тому же, разожги мы его заново, уйдёт слишком много сил, да и твоей руке, Хэнк, нужно тепло.
Он поднялся, подошёл к углу землянки и вытащил из-за балки двуручный меч. Палец скользнул по зазубренному лезвию:
Он поднялся, подошёл к углу землянки и вытащил из-за балки двуручный меч. Палец скользнул по зазубренному лезвию:
— Это была всего лишь разведка. Если они поймут, как нас мало и как мы слабы, в следующий раз сюда заявится целый отряд мародёров.
— Это была всего лишь разведка. Если они поймут, как нас мало и как мы слабы, в следующий раз сюда заявится целый отряд мародёров.
Он обвёл взглядом собравшихся, зацепившись за напряжённое лицо Хэнка:
Он обвёл взглядом собравшихся, зацепившись за напряжённое лицо Хэнка:
— Нам нужно оружие, Хэнк. Настоящее, и как можно быстрее. Доделай топорик, выведи лезвие. Собери все обрезки металла, до единого, подумай, удастся ли выковать хотя бы пару приличных наконечников для копий. И стрелы. Обязательно стрелы.
— Нам нужно оружие, Хэнк. Настоящее, и как можно быстрее. Доделай топорик, выведи лезвие. Собери все обрезки металла, до единого, подумай, удастся ли выковать хотя бы пару приличных наконечников для копий. И стрелы. Обязательно стрелы.
Затем он перевёл взгляд на Элину и Харта:
Затем он перевёл взгляд на Элину и Харта:
— Вы двое займитесь входом. Укрепите его самыми тяжёлыми камнями и брёвнами, до которых дотянетесь. Заделайте щели так, чтобы не пробился ни единый звук и ни луча света. Элина, береги себя и ребенка.
— Вы двое займитесь входом. Укрепите его самыми тяжёлыми камнями и брёвнами, до которых дотянетесь. Заделайте щели так, чтобы не пробился ни единый звук и ни луча света. Элина, береги себя и ребенка.
Наконец, Рейн посмотрел в сторону печи, и в его взгляде мелькнуло твёрдое решение:
Наконец, Рейн посмотрел в сторону печи, и в его взгляде мелькнуло твёрдое решение:
— Дым останется, но мы изменим подход. Смастерим длинный, скрытый дымовод, Хэнк. Пусть уводит бо́льшую часть газов в сторону или рассеивает среди кустов. А по ночам забудем про открытый огонь — станем поддерживать жар одними углями, лишь бы печь не промерзла.
— Дым останется, но мы изменим подход. Смастерим длинный, скрытый дымовод, Хэнк. Пусть уводит бо́льшую часть газов в сторону или рассеивает среди кустов. А по ночам забудем про открытый огонь — станем поддерживать жар одними углями, лишь бы печь не промерзла.
Следующие двое суток прошли в лихорадочной суете, вытеснившей остатки недавнего затишья. Рейн почти не отходил от лагеря, расставляя по периметру примитивные ловушки-трещотки — пустые жестянки на тонких лесках и сучья, сложенные хитроумным узором. Хэнк же с одержимостью безумца колотил по железу: днем горн ревел во всю мочь, выплёвывая жар, а ночью тлел зловещими багровыми углями. Элина с мальчишкой завалили вход землянки валежником, углубив убежище и обустроив потайную нишу в самом дальнем углу.
Следующие двое суток прошли в лихорадочной суете, вытеснившей остатки недавнего затишья. Рейн почти не отходил от лагеря, расставляя по периметру примитивные ловушки-трещотки — пустые жестянки на тонких лесках и сучья, сложенные хитроумным узором. Хэнк же с одержимостью безумца колотил по железу: днем горн ревел во всю мочь, выплёвывая жар, а ночью тлел зловещими багровыми углями. Элина с мальчишкой завалили вход землянки валежником, углубив убежище и обустроив потайную нишу в самом дальнем углу.
На третьи сутки к закату ловушки промолчали, но во время обхода дальних рубежей Рейн наткнулся на новые следы — куда ближе к схрону, чем прежде. На этот раз незваные гости топтались у самой печи, разрыв корявыми лапами мёрзлую землю.
На третьи сутки к закату ловушки промолчали, но во время обхода дальних рубежей Рейн наткнулся на новые следы — куда ближе к схрону, чем прежде. На этот раз незваные гости топтались у самой печи, разрыв корявыми лапами мёрзлую землю.
Их любопытство росло. Терпение — иссякало.
Их любопытство росло. Терпение — иссякало.
Этой же ночью в полутьме землянки (горн по уговору разжигали только спозаранку) Рейн созвал всех. Живот Элины слабо вырисовывался в полумраке, Хэнк прижимал к груди больную руку, но в здоровой сжимал короткий топор со свеженасаженным древком и остро заточенным лезвием. Мальчик жался к плечу сестры, а его глаза блестели во мраке голодными угольками.
Этой же ночью в полутьме землянки (горн по уговору разжигали только спозаранку) Рейн созвал всех. Живот Элины слабо вырисовывался в полумраке, Хэнк прижимал к груди больную руку, но в здоровой сжимал короткий топор со свеженасаженным древком и остро заточенным лезвием. Мальчик жался к плечу сестры, а его глаза блестели во мраке голодными угольками.
— Вечно прятаться мы не сможем, — начал Рейн без долгих предисловий, его низкий голос глухо отдавался от земляных стен. — Они рано или поздно сунутся внутрь. Землянка не выстоит против орков, решивших поживиться живым мясом. Наш дым и следы уже выдали нас с головой.
— Вечно прятаться мы не сможем, — начал Рейн без долгих предисловий, его низкий голос глухо отдавался от земляных стен. — Они рано или поздно сунутся внутрь. Землянка не выстоит против орков, решивших поживиться живым мясом. Наш дым и следы уже выдали нас с головой.
— И что же нам делать? — голос Элины дрожал, а ладонь по-прежнему защищала жизнь под сердцем.
— И что же нам делать? — голос Элины дрожал, а ладонь по-прежнему защищала жизнь под сердцем.
Взгляд Рейна упал на топор, а затем на узловатые, покрытые шрамами от ожогов пальцы кузнеца:
Взгляд Рейна упал на топор, а затем на узловатые, покрытые шрамами от ожогов пальцы кузнеца:
— Хэнк, ты сам говорил: вся суть ковки в точности момента. Бить нужно тогда, когда металл раскален добела, но еще не начал остывать и крошиться.
— Хэнк, ты сам говорил: вся суть ковки в точности момента. Бить нужно тогда, когда металл раскален добела, но еще не начал остывать и крошиться.
Кузнец кивнул, не до конца уразумев мысль.
Кузнец кивнул, не до конца уразумев мысль.
— Мы и есть этот кусок железа, — в глазах Рейна отразились багровые отсветы угольков. — Страх и ожидание не сделают нас сильнее — они лишь остудят нас, сделав хрупкими. Волчьи разведчики — всего лишь проба огня. Сейчас они чуют, что металл дошел до кондиции: он податлив, раскален докрасна, и в него можно вцепиться зубами. — Он выдержал паузу, и в голосе зазвенела сталь:— Что ж, покажем им, что раскалённое железо способно сжечь пасть любой твари, посмевшей его укусить!
— Мы и есть этот кусок железа, — в глазах Рейна отразились багровые отсветы угольков. — Страх и ожидание не сделают нас сильнее — они лишь остудят нас, сделав хрупкими. Волчьи разведчики — всего лишь проба огня. Сейчас они чуют, что металл дошел до кондиции: он податлив, раскален докрасна, и в него можно вцепиться зубами. — Он выдержал паузу, и в голосе зазвенела сталь:
— Что ж, покажем им, что раскалённое железо способно сжечь пасть любой твари, посмевшей его укусить!
Он в упор посмотрел на Хэнка:
Он в упор посмотрел на Хэнка:
— Сумеешь раскалить горн сильнее прежнего? Так, чтобы железо можно было бросать в дело едва ли не мгновенно?
— Сумеешь раскалить горн сильнее прежнего? Так, чтобы железо можно было бросать в дело едва ли не мгновенно?
— Сумею! — без тени сомнения выпалил Хэнк. — Угля не пожалею, мехи выжму досуха!
— Сумею! — без тени сомнения выпалил Хэнк. — Угля не пожалею, мехи выжму досуха!
— Хорошо. — Рейн повернулся к Элине и Харту. — Завтра чуть свет я оставлю у печи следы попроще: нарочно брошу пару вещей, будто бы я спешно собирался в дорогу. А сам уйду в сторону ручья, делая вид, что подался на поиски. Хэнк останется у печи, будет стучать молотком, но слух пусть держит востро. Вы двое забирайтесь вглубь убежища, и что бы ни услышали — молчите, пока я или Хэнк не позовем.
— Хорошо. — Рейн повернулся к Элине и Харту. — Завтра чуть свет я оставлю у печи следы попроще: нарочно брошу пару вещей, будто бы я спешно собирался в дорогу. А сам уйду в сторону ручья, делая вид, что подался на поиски. Хэнк останется у печи, будет стучать молотком, но слух пусть держит востро. Вы двое забирайтесь вглубь убежища, и что бы ни услышали — молчите, пока я или Хэнк не позовем.
— Куда вы уйдете, господин? — испуганно выдохнула Элина.
— Куда вы уйдете, господин? — испуганно выдохнула Элина.
— Я вернусь кругом и затаюсь на самой кромке леса, за тем исполинским сухим дубом, — бросил Рейн. — Если придут один-два лазутчика, они увидят человека (Хэнка) и решат, что охрана зевает. Захотят подойти поближе, шмыгнуть внутрь. И как только они сунутся...
— Я вернусь кругом и затаюсь на самой кромке леса, за тем исполинским сухим дубом, — бросил Рейн. — Если придут один-два лазутчика, они увидят человека (Хэнка) и решат, что охрана зевает. Захотят подойти поближе, шмыгнуть внутрь. И как только они сунутся...
Он поднял двуручник. В отблесках тусклых углей клинка пробежала зловещая багровая волна, словно сталь ещё хранила жар доменной печи. Мышцы на его теле напряглись под одеждой, в движениях появилась звериная грация.
Он поднял двуручник. В отблесках тусклых углей клинка пробежала зловещая багровая волна, словно сталь ещё хранила жар доменной печи. Мышцы на его теле напряглись под одеждой, в движениях появилась звериная грация.
— Я преподнесу им сюрприз. Спиной к спине, — его голос звучал пугающе спокойно, заставляя стыть кровь в жилах. — Твоя задача, Хэнк, шуметь громче, привлекать внимание и беречь себя. Топор — не для атаки с разбегу. Бей наверняка, когда тварь подберется вплотную.
— Я преподнесу им сюрприз. Спиной к спине, — его голос звучал пугающе спокойно, заставляя стыть кровь в жилах. — Твоя задача, Хэнк, шуметь громче, привлекать внимание и беречь себя. Топор — не для атаки с разбегу. Бей наверняка, когда тварь подберется вплотную.
План казался безумным, отчаянным. Но выбора у них не оставалось. Сидеть сложа руки значило подписать себе смертный приговор.
План казался безумным, отчаянным. Но выбора у них не оставалось. Сидеть сложа руки значило подписать себе смертный приговор.
На следующее утро небо затянуло тяжёлой, свинцовой пеленой, грозящей новой метелью. Рейн в точности исполнил задуманное: раскидал у входа в печь черепки от старых горшков, пристроил на видном месте потёртую меховую безрукавку, закинул за плечи пустой заплечный мешок и зашагал к ручью, вскоре скрывшись за редкими стволами.
На следующее утро небо затянуло тяжёлой, свинцовой пеленой, грозящей новой метелью. Рейн в точности исполнил задуманное: раскидал у входа в печь черепки от старых горшков, пристроил на видном месте потёртую меховую безрукавку, закинул за плечи пустой заплечный мешок и зашагал к ручью, вскоре скрывшись за редкими стволами.
Хэнк глубоко вздохнул, ухватился за ручку мехов, и горн взревел раскаленным ураганом. Жаркий вал ударил в лицо. Здоровая рука мастера подхватила кусок раскаленной полосы, с грохотом швырнула на наковальню и принялась выбивать дробный, звонкий ритм. Дзынь! Дзынь! Металлический звон разлетался далеко окрест по мертвенной тишине пустоши.
Хэнк глубоко вздохнул, ухватился за ручку мехов, и горн взревел раскаленным ураганом. Жаркий вал ударил в лицо. Здоровая рука мастера подхватила кусок раскаленной полосы, с грохотом швырнула на наковальню и принялась выбивать дробный, звонкий ритм. Дзынь! Дзынь! Металлический звон разлетался далеко окрест по мертвенной тишине пустоши.
А в темнице Элина с мальчиком, прижавшись друг к другу, не смели вздохнуть, прислушиваясь к каждому звуку: к стуку молота и завываниям ледяного ветра. Время тянулось бесконечно, вязко, как смола.
А в темнице Элина с мальчиком, прижавшись друг к другу, не смели вздохнуть, прислушиваясь к каждому звуку: к стуку молота и завываниям ледяного ветра. Время тянулось бесконечно, вязко, как смола.
Прошел примерно час, когда удары молота всё еще гремели, но слух Хэнка уловил посторонний шорох. Едва слышный хруст насту со стороны Чернолесья. Кто-то крался к печи. Не один — двое! Шаги осторожные, но пружинистые, выдающие хищников, привыкших не оставлять следов.
Прошел примерно час, когда удары молота всё еще гремели, но слух Хэнка уловил посторонний шорох. Едва слышный хруст насту со стороны Чернолесья. Кто-то крался к печи. Не один — двое! Шаги осторожные, но пружинистые, выдающие хищников, привыкших не оставлять следов.
Сердце мастера забилось о ребра испуганной птицей, но он не прекратил работу — напротив, зачастил еще яростней, громче, затянув старую, фальшивящую кузнечную песню, лишь бы заглушить собственное сбивчивое дыхание и приближающийся шорох когтей.
Сердце мастера забилось о ребра испуганной птицей, но он не прекратил работу — напротив, зачастил еще яростней, громче, затянув старую, фальшивящую кузнечную песню, лишь бы заглушить собственное сбивчивое дыхание и приближающийся шорох когтей.
Шаги затихли прямо у входа. Хэнк спиной чувствовал, как чужие взгляды прожигают темноту за его спиной. Отблески печи выплясывали на глиняных стенах дикие, зловещие тени.
Шаги затихли прямо у входа. Хэнк спиной чувствовал, как чужие взгляды прожигают темноту за его спиной. Отблески печи выплясывали на глиняных стенах дикие, зловещие тени.
Мгновение тянулось вечно. Затем раздалось глухое, утробное хрипение — ничего человеческого, лишь хищный алчный оскал и предвкушение крови.
Мгновение тянулось вечно. Затем раздалось глухое, утробное хрипение — ничего человеческого, лишь хищный алчный оскал и предвкушение крови.
Идут!
Идут!
Хэнк резко развернулся, прижавшись спиной к раскаленной кладке печи, и вскинул короткий топор. Низкий проход заслонили две массивные туши: серо-зеленая грубая шкура, торчащие наружу клыки, налитые кровью звериные глаза. На них болтались обрывки сыромятной кожи, а в когтистых лапах тускло поблескивали костяные палицы и ржавые тесаки. Это были разведчики волчьих всадников Чернолесья!
Хэнк резко развернулся, прижавшись спиной к раскаленной кладке печи, и вскинул короткий топор. Низкий проход заслонили две массивные туши: серо-зеленая грубая шкура, торчащие наружу клыки, налитые кровью звериные глаза. На них болтались обрывки сыромятной кожи, а в когтистых лапах тускло поблескивали костяные палицы и ржавые тесаки. Это были разведчики волчьих всадников Чернолесья!
Заметив перед собой лишь тощего согбенного старика, орки презрительно осквернились. Один из них утробно взревел, пригнулся (проход был слишком низок) и ринулся внутрь, занося дубину прямо на Хэнка!
Заметив перед собой лишь тощего согбенного старика, орки презрительно осквернились. Один из них утробно взревел, пригнулся (проход был слишком низок) и ринулся внутрь, занося дубину прямо на Хэнка!
И в этот миг —
И в этот миг —
— Ррра-а-ах! —
— Ррра-а-ах! —
Рев, куда более страшный, чем звериный окрик, полный нечеловеческой ярости и металлического звона, прокатился над поляной раскатом грома.
Рев, куда более страшный, чем звериный окрик, полный нечеловеческой ярости и металлического звона, прокатился над поляной раскатом грома.
Орк захлебнулся криком и в ужасе оглянулся.
Орк захлебнулся криком и в ужасе оглянулся.
Словно сорвавшаяся с цепи пружина, из-за скрытого ветошью отнорка вылетела человеческая фигура. Рейн! Он вовсе не уходил далеко, всё это время выжидая в засаде!
Словно сорвавшаяся с цепи пружина, из-за скрытого ветошью отнорка вылетела человеческая фигура. Рейн! Он вовсе не уходил далеко, всё это время выжидая в засаде!
В его руке двуручник больше не казался тусклым железом — по лезвию бежала невидимая глазу, но ощутимая очами багровая рябь, словно клинок вынули из самого сердца раскаленной домны! Мышцы наполнились такой мощью, что скорость казалась невозможной для простого смертного. Едва орк успел повернуть голову, как сталь со свистом рассекла воздух снизу вверх, целясь в сочленение шеи.
В его руке двуручник больше не казался тусклым железом — по лезвию бежала невидимая глазу, но ощутимая очами багровая рябь, словно клинок вынули из самого сердца раскаленной домны! Мышцы наполнились такой мощью, что скорость казалась невозможной для простого смертного. Едва орк успел повернуть голову, как сталь со свистом рассекла воздух снизу вверх, целясь в сочленение шеи.
Орк успел лишь отпрянуть.
Орк успел лишь отпрянуть.
— Шшш-с-с! —
— Шшш-с-с! —
Звук вышел странным: ни звона стали, ни хруста кости. Словно раскаленное добела железо прижали к сырой коже! Лезвие вошло в толстую шею твари, багровое сияние вспыхнуло и погасло, а из раны мгновенно повалил едкий, сизый дым с запахом паленой шерсти. Орк издал лишь половину предсмертного хрипа, когда его массивная туша рухнула на инструменты, разметав горшки и залив глину черной, смернючей кровью.
Звук вышел странным: ни звона стали, ни хруста кости. Словно раскаленное добела железо прижали к сырой коже! Лезвие вошло в толстую шею твари, багровое сияние вспыхнуло и погасло, а из раны мгновенно повалил едкий, сизый дым с запахом паленой шерсти. Орк издал лишь половину предсмертного хрипа, когда его массивная туша рухнула на инструменты, разметав горшки и залив глину черной, смернючей кровью.
Второй орк остолбенел от внезапного нападения и столь жуткой гибели собрата. Эта секунда промедления стала для него последней.
Второй орк остолбенел от внезапного нападения и столь жуткой гибели собрата. Эта секунда промедления стала для него последней.
Не сбавляя шага, Рейн скользнул вперед, сокращая дистанцию. Монстр взвыл, замахнувшись ржавым тесаком, но Рейн не стал уворачиваться — перехватив меч, он снес удар всей тяжестью своего тела прямо по вооруженной руке твари!
Не сбавляя шага, Рейн скользнул вперед, сокращая дистанцию. Монстр взвыл, замахнувшись ржавым тесаком, но Рейн не стал уворачиваться — перехватив меч, он снес удар всей тяжестью своего тела прямо по вооруженной руке твари!
— Хрусь! —
— Хрусь! —
Звук ломающейся кости заставил зажмуриться даже Хэнка. Тесак отлетел в сторону. Орк взвыл от боли, попытавшись свободной лапой вцепиться Рейну в лицо.
Звук ломающейся кости заставил зажмуриться даже Хэнка. Тесак отлетел в сторону. Орк взвыл от боли, попытавшись свободной лапой вцепиться Рейну в лицо.
В глазах юноши мелькнул холодный свет. Сделав шаг вбок и уйдя из-под когтей, он вложил всю силу своего гудящего нутра в левый кулак. Кровь в жилах пела раскаленной лавой. Никакой стали — лишь чистое, первобытное разрушение, обрушившееся на беззащитную грудину монстра.
В глазах юноши мелькнул холодный свет. Сделав шаг вбок и уйдя из-под когтей, он вложил всю силу своего гудящего нутра в левый кулак. Кровь в жилах пела раскаленной лавой. Никакой стали — лишь чистое, первобытное разрушение, обрушившееся на беззащитную грудину монстра.
— Хбысь! —
— Хбысь! —
Звук удара о плоть напомнил треск лопнувшего бурдюка. Глаза орка полезли из орбит, изо рта фонтаном хлынула черная жижа с обрывками внутренностей, и его отбросило назад, с размаху впечатав в стену печи, откуда он безвольной тряпкой осел на землю.
Звук удара о плоть напомнил треск лопнувшего бурдюка. Глаза орка полезли из орбит, изо рта фонтаном хлынула черная жижа с обрывками внутренностей, и его отбросило назад, с размаху впечатав в стену печи, откуда он безвольной тряпкой осел на землю.
В пещере воцарилась могильная тишина. Лишь ровно гудел горн, озаряя тяжелое дыхание Рейна, клинок с угасающей на нем багряной известью и две неподвижные туши на залитой кровью земле.
В пещере воцарилась могильная тишина. Лишь ровно гудел горн, озаряя тяжелое дыхание Рейна, клинок с угасающей на нем багряной известью и две неподвижные туши на залитой кровью земле.
Хэнк открыл рот, судорожно сжимая топор, и смотрел на лорда так, словно видел его впервые в жизни. Только что проявившаяся мощь, скорость и этот жуткий, неземной жар, источаемый юношей, лежали далеко за пределами его представлений о человеческой природе.
Хэнк открыл рот, судорожно сжимая топор, и смотрел на лорда так, словно видел его впервые в жизни. Только что проявившаяся мощь, скорость и этот жуткий, неземной жар, источаемый юношей, лежали далеко за пределами его представлений о человеческой природе.
Рейн выдохнул облачко пара, а багровый огонь в его глазах понемногу угас. Он опустил взгляд на собственные кулаки, на меч, после чего перевёл его на мертвых врагов.
Рейн выдохнул облачко пара, а багровый огонь в его глазах понемногу угас. Он опустил взгляд на собственные кулаки, на меч, после чего перевёл его на мертвых врагов.
— Убери здесь, — бросил он Хэнку ровным, но не терпящим возражений голосом. — Сними всё ценное: кожу, утварь, металл. Тела оттащи подальше и закопай поглубже в сугроб. — Он помедлил. — Будь осторожен, от них может нести скверной.
— Убери здесь, — бросил он Хэнку ровным, но не терпящим возражений голосом. — Сними всё ценное: кожу, утварь, металл. Тела оттащи подальше и закопай поглубже в сугроб. — Он помедлил. — Будь осторожен, от них может нести скверной.
Не дожидаясь ответа, он повернулся и направился к входу в убежище, чтобы успокоить испуганных Элину и Харта.
Не дожидаясь ответа, он повернулся и направился к входу в убежище, чтобы успокоить испуганных Элину и Харта.
В самый миг разворота кузнец успел заметить странную деталь: на затылке Рейна, прямо под воротом одежды, на мгновение проступил странный узор — тусклые, словно выжженные багровые чешуйки, исчезнувшие так же быстро, как и появились. То ли шрам, то ли отпечаток древнего клейма.
В самый миг разворота кузнец успел заметить странную деталь: на затылке Рейна, прямо под воротом одежды, на мгновение проступил странный узор — тусклые, словно выжженные багровые чешуйки, исчезнувшие так же быстро, как и появились. То ли шрам, то ли отпечаток древнего клейма.
Хэнк яростно протер глаза. Но в тусклом свете виднелась лишь пропитавшаяся потом грубая ткань рубахи.
Хэнк яростно протер глаза. Но в тусклом свете виднелась лишь пропитавшаяся потом грубая ткань рубахи.
Мерещится? Игра угля и пламени?
Мерещится? Игра угля и пламени?
Его прошиб пот, и он предпочел не думать об этом.
Его прошиб пот, и он предпочел не думать об этом.
— Слушаюсь, господин, — хрипло отозвался он.
— Слушаюсь, господин, — хрипло отозвался он.
Кузнец принялся волочить первую тушу, но едва пальцы коснулись обугленного края раны на шее, он ощутил странное, неестественное тепло, до сих пор исходившее от мертвечины. Ему вспомнился тот короткий миг, когда меч Рейна засиял багрянцем, и нечеловеческое сияние в глазах их господина.
Кузнец принялся волочить первую тушу, но едва пальцы коснулись обугленного края раны на шее, он ощутил странное, неестественное тепло, до сих пор исходившее от мертвечины. Ему вспомнился тот короткий миг, когда меч Рейна засиял багрянцем, и нечеловеческое сияние в глазах их господина.
Смутная догадка, искра кузнечного озарения обожгла его разум:
Смутная догадка, искра кузнечного озарения обожгла его разум:
Огонь, в котором закалялся их лорд... таился далеко за пределами этой печи.
Огонь, в котором закалялся их лорд... таился далеко за пределами этой печи.
И тот удар, которым он сразил орков, походил вовсе не на обычную рубку. То была истинная ковка: только били здесь не железо, а вражьи жизни, а в воду опускали не заготовки, а неистовую, проснувшуюся кровь дракона.
И тот удар, которым он сразил орков, походил вовсе не на обычную рубку. То была истинная ковка: только били здесь не железо, а вражьи жизни, а в воду опускали не заготовки, а неистовую, проснувшуюся кровь дракона.
Снаружи тяжело нависли свинцовые тучи, и первая снежинка бесшумно коснулась земли, укрывая следы недавней бойни и крови.
Снаружи тяжело нависли свинцовые тучи, и первая снежинка бесшумно коснулась земли, укрывая следы недавней бойни и крови.
Из глубины землянки доносился тихий шёпот Элины, успокаивающей брата, и безмятежное бормотание крошечной Нины во сне.
Из глубины землянки доносился тихий шёпот Элины, успокаивающей брата, и безмятежное бормотание крошечной Нины во сне.
Земли Лосара впервые отведали крови — и в этой первой страшной схватке завершили свой путь от беззащитной добычи к хищнику. А занесённый кровью орков клинок, впитавший чужую силу, уже вглядывался в безмолвные белые просторы Севера.
Земли Лосара впервые отведали крови — и в этой первой страшной схватке завершили свой путь от беззащитной добычи к хищнику. А занесённый кровью орков клинок, впитавший чужую силу, уже вглядывался в безмолвные белые просторы Севера.
Огонь родовой крови больше не желал согревать лишь крохотный угол. Он алкал ковки, жаждал завоеваний и был готов выжечь на лице замерзающего мира нестираемое клеймо истинного драконьего семени.
Огонь родовой крови больше не желал согревать лишь крохотный угол. Он алкал ковки, жаждал завоеваний и был готов выжечь на лице замерзающего мира нестираемое клеймо истинного драконьего семени.

Комментарии

Загрузка...