Когда он вышел из крепости, Ли Юань уже ждал снаружи.
Увидев, что Хань Пин выводит внучку, он скользнул взглядом по Хань Сяоюнь, тут же перевёл его на Хань Пина, и на лице его по-прежнему сияла та же радушная улыбка.
─ Почтенный Хань, можем отправляться?
─ М-м. ─ Хань Пин кивнул.
Ли Юань махнул рукой, и войско медленно начало выдвигаться.
Хань Пина с внучкой разместили в середине колонны: спереди, сзади и по бокам — везде были личные гвардейцы Ли Юаня. Это была и защита, и незримый надзор.
Хань Пин прекрасно это понимал и не придавал значения.
Он — восьмидесятилетний старик с внучкой на руках, ни власти, ни влияния у него нет; что другой будет осторожен — это нормально.
Колонна шла уже больше часа, и небо окончательно потемнело.
В воздухе витал запах травы и земли, вечерний ветерок приносил лёгкую прохладу.
С головы колонны передали приказ: заночевать сегодня в небольшом городке под названием Хэкоу.
Городок был небольшой; после того как его заняли войска Ли Юаня, он выглядел особенно сурово и строго.
Хань Пина и его внучку поселили в довольно чистой гостевой комнате.
Хань Сяоюнь, всё же будучи ребёнком, весь день промаялась, нервы у неё были на пределе, и теперь, расслабившись, едва коснувшись подушки, она тут же уснула.
Хань Пин сидел у кровати, глядя на безмятежное лицо спящей внучки, слушая её ровное дыхание, и лишь тогда его тело, напряжённое весь день, медленно расслабилось.
Он поднялся, тихо притворил дверь и вышел на улицу.
Двое личных гвардейцев — тот, что покрепче, по имени Те Ню, и тот, что похудее, Лю Цин — стояли на страже у дверей.
Это Ли Юань прислал их помогать. Хань Пин знал их имена — услышал их ещё в дороге, когда Лю Цин сам представился.
Увидев, что он вышел, Лю Цин сложил руки в приветствии: ─ Почтенный Хань, если что-то нужно — приказывайте.
Хань Пин махнул рукой и указал на луну в небе: ─ Ничего не нужно, вышел воздухом подышать. Вы тоже устали, ступайте отдыхать.
С этими словами он прислонился к столбу галереи и прикрыл глаза, отдыхая.
Те Ню и Лю Цин переглянулись, но промолчали и, как положено, остались сторожить рядом.
Ночь прошла без происшествий.
Наутро колонна снова выступила в путь.
С самого рассвета и до полудня дорога представляла собой зрелище, которое было невыносимо видеть.
По обеим сторонам дороги то и дело попадались распростёртые трупы.
По большей части это были люди в лохмотьях, с землисто-жёлтыми лицами — похоже, беженцы, спасающиеся от бедствий.
Тела уже начали раздуваться, от них разносилось зловоние — смесь гнили и крови.
Стоило подуть ветру, как этот запах так и лез в нос.
Хань Сяоюнь отродясь не видала такого зрелища. Лицо у неё побелело, в животе всё перевернулось, и она, не в силах больше сдерживаться, согнулась и с криком «уа!» вывернула всё, что было в желудке.
─ Сяоюнь! ─ Хань Пин поспешно поддержал её, большой ладонью легонько похлопывая по спине, помогая отдышаться.
─ Дедушка... они... ─ Сяоюнь вырвало так, что из глаз потекли слёзы; она указывала на трупы, и голос её дрожал.
─ Не смотри. ─ Глухо произнёс Хань Пин и прижал её голову к своей груди.
Рядом стоявший гвардеец Лю Цин, увидев это, подошёл поближе и, понизив голос, объяснил: ─ Почтенный Хань, вы уж не обессудьте. Позавчера этот У Дуаньэр, не ведая страха, согнал сотню с лишним тысяч беженцев и пошёл штурмовать уезд Лунмэнь. Эти люди — говорят, разбойники, но на самом деле больше половины из них — простой люд, которому нечем было жить; он пустил их на пушечное мясо. Тан-гогун вывел десять тысяч отборных воинов и одним ударом рассеял их толпу. Разбитое войско — что обвал: перебили больше шестидесяти тысяч человек, трупы усеяли все холмы и долины. Наши люди уже два дня убирают, и то лишь половину убрали.
Шестьдесят тысяч...
Рука Хань Пина, похлопывавшая внучку по спине, на миг замерла.
Он убил несколько сотен человек — и уже считал, что руки его по локоть в крови. А в этом смутном мире один небольшой бой может легко поглотить десятки тысяч жизней.
Он вздохнул про себя: в смутные времена людская жизнь и впрямь дешевле травинки.
Когда Сяоюнь почувствовала себя лучше, Хань Пин, не желая, чтобы она видела это страшное зрелище, ускорил шаг, подстегнул коня, догнал колонну и вскоре въехал в уездный город Лунмэнь.
Личные гвардейцы Ли Юаня работали расторопно: Те Ню и Лю Цин тут же устроили деду с внучкой тихий дворик, где можно было остановиться.
Устроив их, Лю Цин сложил руки в поклоне и сказал Хань Пину: ─ Почтенный Хань, наш господин только что истребил крупную шайку разбойников, в уезде много дел — нужно несколько дней, чтобы всё уладить. Когда здесь будет покончено, тронемся обратно в Тайюань. А пока вы оба можете отдохнуть здесь.
С этими словами он достал из-за пазухи увесистый кошель с деньгами и протянул его: ─ Это от господина. Десять связок монет. Господин сказал: вы с госпожой внучкой здесь люди новые, деньги, верно, не помешают — возьмите пока, купите одежды да всякой утвари. Если не хватит — прямо мне и скажите.
Десять связок монет — для простой семьи это целое состояние.
Хань Пин взвесил кошель в руке, и его оценка Ли Юаня выросла ещё на один пункт.
Этот Тан-гогун и впрямь умеет расположить к себе людей — тонко и предусмотрительно. Знал ведь, что он, деревенский старик, при себе наверняка ни гроша не имеет.
Он и не стал отнекиваться, кивнул и принял деньги: ─ Передай господину мою благодарность.
Устроившись со всеми удобствами, Хань Сяоюнь немного успокоилась.
Хань Пин решил, что внучке вредно сидеть взаперти в комнате, и, взяв деньги, повёл её прогуляться по уездному городу.
─ Дедушка, я это место помню! ─ Сяоюнь указала на угол улицы, и глаза её вспыхнули. ─ Пять лет назад вы приводили меня сюда. Здесь была лапшичная Ван-цзи, у них баранья лапша была самая вкусная!
Она оглядывалась по сторонам, и свет в её лице постепенно гас: ─ А её уже нет... И лавок стало куда меньше. На улице так грязно, и повсюду... повсюду нищие.
Хань Пин проследил за её взглядом: под карнизами домов по обеим сторонам улицы жались нищие и беженцы.
Все в лохмотьях, с землистыми, измождёнными лицами.
Взгляд у них был пустой, остекленевший, и только при виде еды в глазах вспыхивал жуткий блеск.
─ Да, ─ кивнул Хань Пин в знак согласия, и голос его прозвучал глухо. ─ Тогда в Поднебесной было ещё довольно спокойно, Великая Суй была в самом расцвете, конечно, сейчас не то.
Сяоюнь озадаченно спросила: ─ А... почему же сейчас всё так изменилось?
Хань Пин вздохнул и едва заметно покачал головой.
Кое-что на улице говорить нельзя.
Расцвет всегда сменяется упадком — и часто это происходит в одно мгновение.
Ян Гуан трижды ходил походом на Когурё, истощив народные силы и казну до дна, — вот корень всех бед.
И в этот самый миг нищий, что жался в углу улицы, вдруг с трудом поднялся на ноги и заорал сорванным голосом: ─ Всё потому, что у трона слепой государь! Продажные чиновники, лихоимцы! Не дают нам жить! Мы лишь хотим, чтобы была миска еды да клочок земли, а они и эту последнюю надежду отняли! В такую пору не поднимешься — значит, жди смерти!
От его крика вокруг тотчас поднялась возня среди нищих и беженцев.
─ Верно говорит! Восстанем! Всё равно смерть!
─ У меня вся семья с голоду сдохла! Какой мне смысл жить! Пойдём, отомстим им!
Лица их исказились, глаза налились красным, и они принялись высматривать цель в толпе.
Хань Пин и его внучка были одеты чисто, и, разумеется, стали центром внимания.
С десяток недобрых взглядов уставились на них.
Сяоюнь от страха побелела, инстинктивно вцепилась в рукав деда и вся спряталась за его спину.
Хань Пин чуть нахмурился и заслонил внучку собой.
Рука его легла на рукоять ножа на поясе. Этот нож повидал немало крови и сам по себе источал ледяную убийственную ауру.
Беженцы хоть и обезумели от голода, но инстинкт выживания в них ещё не умер: они чувствовали, что этот старик — не та добыча, с которой можно связаться, что это тёртый, битый человек, от которого разит кровью.
Несколько человек было потянулись, но в конце концов так и не посмели подойти. Лишь с безопасного расстояния продолжали сыпать бранью: ─ Чтоб их, собачье правительство! ─ Проклятый мир, что людей жрёт!
─ Дедушка, мне страшно... Пойдём обратно. ─ Голос Сяоюнь дрожал от слёз.
─ Хорошо, пойдём обратно, ─ отозвался Хань Пин и, взяв внучку за руку, повернулся и пошёл прочь.
На обратном пути в ушах ещё смутно звучали те отчаянные крики.
Ли Юань истребил сотню с лишним тысяч «разбойников» У Дуаньэра — вроде бы великая победа. Но какой в ней прок?
Достаточно взглянуть на этих нищих и беженцев, чтобы понять: эта земля давно уже — сухой хворост, разбросанный повсюду.
Сегодня выжгут одну кучу — завтра поднимется ещё больше людей, которым нечем жить.
Смута только начинается.
Вернувшись домой, Хань Сяоюнь, вымотанная и телом и душой, скоро ушла в свою комнату отдыхать.
Хань Пин один прошёл в соседнюю комнату, закрыл дверь, и, шевельнув мыслью, вызвал системную панель.
[Хозяин: Хань Пин]
[Боевое искусство: «Драконье-Слоновья Праджня» (седьмой слой)]
[Боевые очки: 280]
Хань Пин ни секунды не колебался.
─ Система, потрать 100 боевых очков на повышение «Драконье-Слоновьей Праджни».
[Потрачено 100 боевых очков. «Драконье-Слоновья Праджня» повышена до восьмого слоя.]
Тёплый поток мгновенно взорвался в даньтяне — куда более мощный, чем в любой из прошлых разов.
Он устремился по рукам и ногам Хань Пина, и все его кости затрещали с сухим «треск-треск».
Мышцы под кожей слабо зашевелились, вздулись узлами, стали крепче и плотнее.
[«Драконье-Слоновья Праджня» (восьмой слой): прибавка к силе — 800 цзиней, прибавка к телосложению — 800%, значительное усиление внутренней энергии.]
Хань Пин медленно выдохнул застоявшийся воздух; выдох протянулся в воздухе тонкой белой нитью, долго не рассеиваясь.
Он сжал кулак, ощущая ту силу, что рвалась наружу из тела.
Сейчас его базовая сила уже приближается к четырём тысячам цзиней, а с учётом усиления восьмого слоя и поддержки могучей внутренней энергии он прикидывал, что один небрежный удар его тянет по меньшей мере на шесть-семь тысяч цзиней.
С такой силой в списке могучих воинов эпох Суй и Тан он уже входит в верхнюю-среднюю часть первого разряда.
Однако Хань Пин был недоволен.
Будь это раньше, он, пожалуй, решил бы, что этого достаточно.
Но теперь его должность — наставник по боевым искусствам в поместье Тан-гогуна.
Стоило ему вспомнить того маленького монстра из семейства Ли, и он понимал, что этой силы мало.
Ли Юаньба!
Тот самый из сказаний, что держит в руках восьмисотцзиневые Золотые молоты-бочонки, от природы наделён силой, превосходящей мощь четырёх слонов, — то есть чудовищной силой в несколько десятков тысяч цзиней.
Хотя сейчас этому пареньку всего двенадцать лет, и сила его, конечно, ещё не на пике, но основа-то на месте, кто знает, какой мощи он уже достиг.
А если он, Хань Пин, станет его наставником, и этому сопляку вдруг взбредёт в голову помериться с ним силой — его собственной силы, глядишь, и не хватит, сшибёт его этот малец одним ударом, и будет стыдоба на весь белый свет.
К счастью, от Лунмэня до Тайюаня путь неблизкий.
А по дороге те разбойники, что засели на горах и грабят проезжих, — все они для него ходячие боевые очки.

Комментарии

Загрузка...