Я набросила юкату прямо поверх белья. Ткань фиалкового цвета, на которой распускались белые пионы — это кимоно я купила тайком, специально для сегодняшнего дня.
Немного поколебавшись, я завязала пояс, чья изнанка была того же фиалкового оттенка, узлом «анемон». Вложив в этот жест свои чувства, скрытые в языке цветов.
Я, Утида Юа, встретилась взглядом со своим отражением в ростовом зеркале. Почему-то в памяти всплыл знакомый до боли, ностальгический образ.
«Кажется, я стала немного похожа на маму».
От этой мысли на губах сама собой появилась улыбка. Я была рада, что в такие мгновения на душе становится тепло, а не одиноко или грустно, и мои мысли устремились к Саку-куну.
Он, так сильно сожалевший, что я была в обычной одежде, наверняка осыпет меня преувеличенными комплиментами. Ведь он поступает так со всеми. Потому что он добр ко всем.
В последнее время он постоянно ходил подавленным, и мне хотелось, чтобы он улыбнулся, хотя бы чуть-чуть.
Думая об этом, я принялась укладывать волосы.
Вообще-то, эффективнее делать прическу до того, как наденешь юкату, но почему я поступила иначе? Возможно, сегодня мне просто захотелось продлить это время наедине с собой.
«Кстати говоря... — подумалось мне. — Хочу быть как та девушка».
Волосы, которые я начала отращивать, словно загадывая желание, стали уже совсем длинными. Казалось, они превратились в вехи проведенного времени и накопленных воспоминаний; я осторожно перебирала пряди пальцами.
В груди вихрем кружились самые разные чувства.
Та ночь, когда ты нашел меня; те дни, что я провела с ней; чувства, которым ты меня научил; боль, которую она заставила меня осознать. И та любовь, которую я так долго скрывала от тебя.
Взяв в руки шпильку, чтобы завершить образ, я вдруг заметила красивую ракушку и спрятала её в сумочку-кинтъяку*, словно талисман.
Закончив сборы, я спустилась на первый этаж и достала в прихожей гэта. Раздался стук — каран — какой-то одинокий, гулкий звук.
Я потянулась, чтобы поправить сандалию, упавшую набок, и заметила, что кончики моих пальцев слегка дрожат. Приложив руку к груди, я сделала глубокий вдох.
«Всё будет хорошо».
Прошептав это про себя, я медленно просунула пальцы ног под ремешок.
Кинтъяку — традиционная японская сумочка-мешочек из ткани на завязках.
*Я, Читосэ Саку, стоял перед ториями святилища, расположенного всего в нескольких минутах ходьбы от префектуры Фукуи.
Встреча с Юа была назначена на 17:00.
Хотя лето близилось к концу, до заката было ещё далеко. На территории храма носились дети с сахарной ватой и яблоками в карамели. В соседнем парке виднелось несколько парочек старшеклассников, которые пересмеивались, словно их щекотали невидимые перья.
Обычно фестиваль заканчивался раньше, но, как я слышал, в этом году его проведение сдвинулось по срокам.
«Конец августа тоже имеет своё очарование», — подумал я.
Каран, каран, каран.
Пока я разглядывал окрестности, послышался размеренный стук гэта, который медленно приближался и вдруг затих.
— Прости, что заставила ждать, Саку-кун.
Юа произнесла это, смущенно улыбаясь.
— Ну как... тебе?
Она впервые предстала передо мной в юкате, и её облик казался воплощением «Ямато-надэсико» — идеала японской красоты, словно сошедшего со страниц старинных книг.
Руки, аккуратно сложенные перед собой; изящная осанка, напоминающая пионы, расцветшие на ткани; носки, чуть повернутые внутрь.
Грациозно, скромно, целомудренно и в то же время очаровательно.
Словно она вобрала в себя атмосферу праздника, но при этом казалась чем-то, что вышло за его пределы.
«Но...» — я проглотил рвущиеся наружу слова.
— Как и ожидалось от Юа. Ты прекрасно выглядишь, — произнес я вместо этого очередной безобидный комплимент.
Ресницы Юа дрогнули, и она слегка приподняла уголки губ, словно пытаясь что-то скрыть. Сумочка-кинтъяку в её руке покачнулась — видимо, она слишком сильно сжала шнурок.
Я заметил, что кончики её пальцев накрашены редким для неё бледно-фиолетовым лаком. Её губы, казавшиеся ярче обычного, осторожно шевельнулись:
— Спасибо. Я переживала, потому что завязала пояс непривычным способом, но мне очень приятно слышать твои слова. Теперь я смогу расслабиться и насладиться фестивалем. Спасибо тебе.
Слишком много слов и дважды повторенное «спасибо» выдавали истинное состояние Юа.
Сердце всё же кольнуло чувством вины, но так было нужно.
Отогнав всплывшую в памяти притворную улыбку Нанасэ, я напомнил себе об этом.
— ...Саку-кун, а ты в обычной одежде, — тихо, словно мысли вслух, обронила Юа.
Я невольно опустил взгляд на свои поношенные спортивные сандалии. Белая футболка, тонкие джинсы.
Я выбрал этот наряд осознанно.
Чтобы не делать этот день «особенным».
Из вечной пары понятий «харэ» и «кэ» — праздничного и будничного — я облачился в последнее.
«Тогда давай в следующий раз наденем юкаты и сходим на фестиваль по-нормальному? Хорошо?»
Наверняка тогда... Юа опустила слово «вдвоем», подразумевая нас как пару. Я понимал это, но сделал вид, что ничего не заметил.
Потому что одна из юкат, что у меня есть, была подарена Юко. Потому что когда-то, когда я пошел на фестиваль в юкате с Нанасэ, Юко дулась на меня.
Поэтому я нацепил вежливую улыбку и солгал:
— Самому надевать её слишком хлопотно.
Юа посмотрела на меня взглядом, полным какой-то материнской нежности, и, словно погладив по голове, сказала:
— Понятно. Тогда в следующий раз я помогу тебе одеться. Пойдем, Саку-кун?
— ...Идем.
И мы отправились на летний фестиваль, где были только мы двое.
Каран, каран, каран, каран.
Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп.
Шаги, ставшие короче обычного, почему-то вызывали дискомфорт.
«Как-то всё половинчато», — с самоиронией подумал я.
Раз уж я решил прийти, раз уж обещал встречаться, нужно хотя бы развлечь её. А с таким моим настроем будет только хуже.
— Юа, хочешь чего-нибудь поесть? — спросил я, пытаясь взбодриться.
— Хм, пока что хочется чего-то легкого.
— Якитори?
— Ты считаешь это «легким»?
— Тогда бэби-кастелла?
— Те вещи, которые нужно делить и есть вместе, я бы хотела оставить на потом.
— Неожиданно дотошно. Ты что, фестивальный инспектор?
— Фу-фу, прости.
— Знаешь, Юа...
— Что такое, Саку-кун?
— В юкате, даже если животик немного выпирает, никто не заметит.
— ...Безжалостный «кюи»!
Наконец-то мы вернули наш привычный ритм общения.
В итоге мы не стали ничего есть, зато постреляли в тире, выловили целую кучу прыгучих мячиков-суперболов, и я купил Юа маску лисы, хотя она и строила недовольную гримасу.
Но когда она надела маску сбоку на голову, та вписалась в образ на удивление гармонично.
Когда в горле пересохло, мы встали в очередь к ларьку с напитками.
— Саку-кун, сколько сейчас времени? — спросила Юа, озираясь по сторонам.
Я достал смартфон из кармана.
— Нет ещё и тридцати минут. Скоро будет 17:30.
— Вот как, спасибо.
Хотя мы стояли лишь на пороге сумерек, в палатках уже начали зажигаться огни. Голоса мужчин, пьющих пиво, становились всё громче, а пёстрые юкаты мелькали тут и там, словно яркие бабочки.
Пи-хёро-пи-хёро, то-кон-тон.
Пи-ё-пи-ё, до-ко-до-кон.
Казалось, даже праздничная музыка хаяси, звучащая на территории храма, становилась всё более разгоряченной.
Подошла наша очередь, и я взял бутылку рамунэ.
— Ты что будешь, Юа?
— Пожалуй, то же самое.
— Понял.
Я взял вторую бутылку, но Юа, придерживая рукав юкаты и раздвигая лед, вытащила ещё одну, третью бутылку рамунэ.
— Всё в порядке, Юа. Я плачу в благодарность за то, что ты готовишь мне еду.
— Угу, спасибо. Тогда я воспользуюсь твоей добротой.
— ...
— ......
— Эм, ты не вернешь её обратно?
— Ничего, эту я куплю сама.
— Так сильно пить хочешь?
— Не обращай внимания, не обращай.
В итоге мы отошли от прилавка с тремя бутылками рамунэ на двоих.
Меня беспокоило это странное, нелогичное действие. Я посмотрел на неё и уже открыл рот, чтобы спросить... но слова застряли в горле, стоило мне увидеть её профиль.
«Почему у неё такой вид?..»
Юа спрятала маску в рукав, обеими руками крепко сжимала бутылки с рамунэ и смотрела в сторону торий. Её взгляд был отчаянным, почти молитвенным.
Шарк, шарк, шарк, шарк — она шла, волоча ноги, с нерешительностью в каждом шаге.
Словно испуганная, но ведомая чем-то, она неотвратимо двигалась в том направлении.
Атмосфера была такой, что я не решился окликнуть её и молча последовал за ней.
Шаг, два, три.
Тории становились всё ближе, и тут...
— Э..?
С шуршанием выпал из моей левой руки пластиковый пакет.
Разноцветные мячики-суперболы раскатились по каменной мостовой, освещенной мягким светом закатного солнца, окрашенного в цвет марены.
Один из мячиков ударился о фигуру человека, стоявшего возле торий, и замер.
— Юко..?
Я произнес это имя с таким чувством, будто не называл его много лет.
Девушка, сжимавшая подол своей обычной юбки и опустившая голову так низко, словно готова была исчезнуть в одно мгновение, — это, несомненно, была Юко.
Почему она здесь?
Случайность? Нет, этого не может быть.
Не обращая внимания на мое замешательство, Юа шагнула вперед. Каран, каран, каран.
— Ты пришла, Юко-тян.
Услышав эти слова, Юко наконец медленно подняла лицо.
Она перевела взгляд с меня на Юа и обратно.
— Саку, Утти...
Её голос звучал так, словно она вот-вот расплачется.
Юко, Юа и я — наше расположение напоминало идеальный равносторонний треугольник. Длинные тени, отбрасываемые нами, казалось, стояли рядом, дружно взявшись за руки.
— И у Саку-куна, и у Юко-тян, и у меня тоже, — произнесла Юа, стоя прямо и с достоинством, сложив руки перед собой. — Наверняка есть слова, которые всё ещё спрятаны в сердце.
Каран-корон. Она взяла за руку Юко.
— Чувства, которые мы скрываем ради кого-то или ради самих себя.
Каран-корон, каран-корон. Она взяла за руку меня.
«Достаточно просто крепко держаться за кончик связанной нити судьбы».
— Поэтому, — Юа нежно улыбнулась, словно проверяя прочность двух узлов. — Поэтому давайте поговорим.
И с силой сжала наши пальцы.
Ямато-надэсико — идиома, обозначающая патриархальный идеал японской женщины: скромной, изящной и добродетельной (буквально: «японская гвоздика»).
*В первый день Обона я солгала Саку-куну, сказав, что у меня возникли семейные дела.
Пока было светло, я закончила уборку и стирку. А когда солнце начало клониться к закату, я в одиночестве направилась к дому Юко-тян.
С того момента, как я побежала за Саку-куном, мы с ней ни разу не связывались.
Не потому, что Юко-тян меня игнорировала — я сама избегала звонков и сообщений в LINE.
На то было несколько причин.
Я немного злилась на Юко-тян. Чувствовала легкую тревогу от того, что она обо мне думает. И просто не знала, о чем говорить, даже если бы позвонила.
...А ещё в моем собственном сердце произошли немалые перемены.
Поэтому я решила выждать.
Ради Юко-тян, ради Саку-куна и ради себя самой.
Мне казалось, так будет лучше.
Размышляя обо всем этом, я и не заметила, как дошла до дома Юко-тян.
У входа я увидела Котонэ-сан, сидевшую на корточках.
Похоже, она разводила мукаэби* — приветственный огонь Обона, от которого в небо уже поднимался зыбкий дымок.
«Она кажется равнодушной к подобным традициям», — рассеянно подумала я, но сердце болезненно сжалось.
Котонэ-сан и Юко-тян очень близки. Наверняка она уже знает обо всём, включая мою роль в этой истории.
Злится ли Котонэ-сан? Грустит? Разочарована? Или же...
С прошлой осени, когда мы подружились с Юко-тян, я часто бывала в этом доме. И каждый раз Котонэ-сан встречала меня с преувеличенной радостью.
Она угощала сладостями и соком, готовила ужин, возила нас по магазинам на машине.
А когда я рассказала о ситуации в моей семье, она, заливаясь слезами, обняла меня, словно настоящая мама, и сказала: «Ты большая молодец, ты так старалась. Приходи к нам в любое время».
Я приложила руку к груди и сделала медленный, глубокий вдох. Затем подошла к воротам и, поколебавшись между «добрый день» и «добрый вечер», обратилась к спине Котонэ-сан:
— Добрый вечер.
Она медленно обернулась. На её лице читалась усталость, но...
— Утти?!
Стоило ей понять, что это я, как её лицо озарилось светом. Она поспешно вскочила и с грохотом распахнула калитку.
— О-о-ох, я уж думала, ты не придешь!
И крепко обняла меня. Запах её изысканных духов слегка пощекотал нос.
— Эм, ну, это...
Пока я подбирала слова, не зная, с чего начать, она прошептала мне почти на ухо:
— Прости, Утти. Моя дочь доставила тебе проблем.
— Что вы, это скорее я Юко-тян...
— Нет, это не так.
Котонэ-сан решительно прервала меня, разжала объятия и отступила на шаг.
— Я выслушала всю историю. Конечно, Юко пришла к этому после долгих раздумий, но, по крайней мере, именно она осознанно ранила тебя и Читосэ-куна.
«Поэтому прости нас», — она низко поклонилась.
— Но знаешь... — продолжила Котонэ-сан, не дав мне вставить ни слова. — Как мать-дурочка, я обрадовалась поступку Юко. Прости мне это. И прости за те слова, которые мы заставили вас нести на своих плечах. ...Мне очень жаль.
Она снова глубоко поклонилась.
— Подожди немного, я позову Юко.
Глядя ей в спину, пока она торопливо скрывалась за дверью, я слабо улыбнулась.
Её реакция совсем не совпала с моими ожиданиями, но это было так похоже на Котонэ-сан. Она и правда мама Юко-тян.
В итоге, в тот день мне даже не удалось услышать голос Юко-тян.
Котонэ-сан, постоянно извиняясь, объяснила всё очень мягко и завуалированно.
Дело не в том, что Юко-тян не хочет говорить или видеть меня.
...Скорее, зная Юко-тян, она просто не может.
Не может заговорить, не может встретиться взглядом. Думаю, причина именно в этом.
Почти год.
Я провела с Юко-тян столько же времени, сколько и с Саку-куном.
Поначалу мне казалось, что меня просто приняли в компанию, позволили стать другом, но я и не заметила, как всё изменилось.
Юко-тян стала первой девочкой в моей жизни, которая стала мне по-настоящему дорога.
Поэтому я, кажется, понимаю, о чем она думает.
Наверняка завтра Юко-тян снова почувствует вину — уже по другой причине, нежели сегодня, — и это позволит ей хотя бы заговорить со мной.
...Правда ведь?
Хотя я была готова к первому в жизни отказу от лучшей подруги, он всё равно принес с собой колючую боль и тревогу, готовую поглотить меня, стоило лишь расслабиться.
Сможем ли мы действительно поговорить завтра? Назовет ли она меня снова по имени? Не ошибаюсь ли я в своих намерениях?
Я с трудом подавила рвущуюся наружу слабость и прошептала про себя:
«Всё будет хорошо».
Сказав Котонэ-сан: «Я приду завтра», я повернулась спиной к входу, и вдруг меня посетила мысль, похожая на сожаление.
Если всё обернулось так, мне не нужно было врать для подстраховки на случай, если разговор затянется.
Я ведь могла бы пойти и приготовить ужин.
Мукаэби (приветственный огонь) — костер, который зажигают в первый день Обона перед входом в дом, чтобы души предков могли найти дорогу и не заблудились.
*Вечер следующего дня.
Стоя у ворот, я нажала кнопку видеодомофона.
— Утти...
Как я и надеялась, ответила Юко-тян.
— Добрый вечер, — я с облегчением выдохнула, но в ответ повисла тишина.
Я не торопила её и просто ждала, пока Юко-тян снова не заговорила.
— Прости за вчерашнее. Но я... я всё ещё...
— Ничего страшного. Давай сегодня поговорим так?
— ...Тебя это устроит?
— Если тебе так легче, Юко-тян, то я совсем не против.
Говоря это, я вдруг ощутила прилив ностальгии.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...