Раньше она никогда не разглядывала его так пристально. А теперь, присмотревшись, поймала себя на мысли, что он и впрямь на редкость хорош собой. В паре с Ван Цзинлу они действительно выглядели бы безупречно — прекрасные, юные, словно сошедшие с картинки.
Раньше она никогда не разглядывала его так пристально. А теперь, присмотревшись, поймала себя на мысли, что он и впрямь на редкость хорош собой. В паре с Ван Цзинлу они действительно выглядели бы безупречно — прекрасные, юные, словно сошедшие с картинки.
Надо же, он, кажется... побрился?
Надо же, он, кажется... побрился?
Его лицо все еще хранило юношескую мягкость — черты, свойственные любому мальчишке лет семнадцати-восемнадцати. Однако без подросткового пушка он мгновенно преобразился: посвежел, возмужал и, безусловно, стал еще привлекательнее.
Его лицо все еще хранило юношескую мягкость — черты, свойственные любому мальчишке лет семнадцати-восемнадцати. Однако без подросткового пушка он мгновенно преобразился: посвежел, возмужал и, безусловно, стал еще привлекательнее.
Сквозь ребяческую незрелость уже угадывалось едва заметное мужское обаяние.
Сквозь ребяческую незрелость уже угадывалось едва заметное мужское обаяние.
Перед ней сидел юноша, который вот-вот сделает шаг во взрослую жизнь.
Перед ней сидел юноша, который вот-вот сделает шаг во взрослую жизнь.
А главное — то, с каким видом он перебирал струны и пел... В этом было столько небрежного очарования!
А главное — то, с каким видом он перебирал струны и пел... В этом было столько небрежного очарования!
У Ци Цзе на мгновение даже перехватило дыхание.
У Ци Цзе на мгновение даже перехватило дыхание.
Поймав себя на этой мысли, она смутилась и поспешно одернула себя.
Поймав себя на этой мысли, она смутилась и поспешно одернула себя.
«Ну и что тут такого? Красивое всегда притягивает взгляд, все люди падки на внешность. Подумаешь, парень симпатичный, эка невидаль!»
«Ну и что тут такого? Красивое всегда притягивает взгляд, все люди падки на внешность. Подумаешь, парень симпатичный, эка невидаль!»
Песня подошла к концу. Ли Цянь открыл глаза, и Ци Цзе как раз успела совладать с эмоциями.
Песня подошла к концу. Ли Цянь открыл глаза, и Ци Цзе как раз успела совладать с эмоциями.
Она шумно захлопала в ладоши, стараясь изобразить искреннее изумление, будто слышала песню впервые:
Она шумно захлопала в ладоши, стараясь изобразить искреннее изумление, будто слышала песню впервые:
— Ох, Ли Цянь, ты меня просто... просто поразил! Я так тобой горжусь! Чудесная песня, правда! Очень красивая!
— Ох, Ли Цянь, ты меня просто... просто поразил! Я так тобой горжусь! Чудесная песня, правда! Очень красивая!
Ли Цянь мягко улыбнулся:
Ли Цянь мягко улыбнулся:
— Спасибо, учитель Ци.
— Спасибо, учитель Ци.
Ци Цзе нерешительно приоткрыла рот, но слова застряли в горле.
Ци Цзе нерешительно приоткрыла рот, но слова застряли в горле.
Она, конечно же, помнила, зачем пришла сегодня в школу. Разве такое забудешь! Вчера она выплакала все глаза, вспоминая ту щемящую мелодию.
Она, конечно же, помнила, зачем пришла сегодня в школу. Разве такое забудешь! Вчера она выплакала все глаза, вспоминая ту щемящую мелодию.
Но как начать этот разговор? Она просто не могла заговорить первой.
Но как начать этот разговор? Она просто не могла заговорить первой.
Признаться в том, что она часами простаивала под дверью в пустом коридоре и подслушивала его репетиции, не позволяла гордость. А без этого признания разговор не начать. Откуда бы еще учительнице знать, что у ее ученика есть песня о вольной птице?
Признаться в том, что она часами простаивала под дверью в пустом коридоре и подслушивала его репетиции, не позволяла гордость. А без этого признания разговор не начать. Откуда бы еще учительнице знать, что у ее ученика есть песня о вольной птице?
От этой дилеммы у нее голова шла кругом.
От этой дилеммы у нее голова шла кругом.
Впервые в жизни Ци Цзе страстно желала, чтобы Ли Цянь проявил хоть немного мальчишеского тщеславия. Пусть бы он начал хвастаться, хвалиться своими успехами или просто шутить, как делают все подростки в его возрасте... Это дало бы ей отличный зацеп для расспросов.
Впервые в жизни Ци Цзе страстно желала, чтобы Ли Цянь проявил хоть немного мальчишеского тщеславия. Пусть бы он начал хвастаться, хвалиться своими успехами или просто шутить, как делают все подростки в его возрасте... Это дало бы ей отличный зацеп для расспросов.
Но нет.
Но нет.
Ли Цянь молча сидел на своем месте. Опустив голову, он бережно прижимал к себе гитару и выглядел на удивление умиротворенным. Похоже, он и не думал заводить беседу.
Ли Цянь молча сидел на своем месте. Опустив голову, он бережно прижимал к себе гитару и выглядел на удивление умиротворенным. Похоже, он и не думал заводить беседу.
Ци Цзе охватило глухое отчаяние, смешанное с легкой, почти детской досадой на его молчаливость.
Ци Цзе охватило глухое отчаяние, смешанное с легкой, почти детской досадой на его молчаливость.
И что ей было делать, раз он упорно отмалчивался? Попросить спеть еще что-нибудь? А если он споет совсем не то, что она ищет?
И что ей было делать, раз он упорно отмалчивался? Попросить спеть еще что-нибудь? А если он споет совсем не то, что она ищет?
Ничего не оставалось, кроме как зайти с другой стороны. Она неловко улыбнулась:
Ничего не оставалось, кроме как зайти с другой стороны. Она неловко улыбнулась:
— Ох, надо же, сколько времени прошло... Я, наверное, совсем тебя отвлекла от репетиции?
— Ох, надо же, сколько времени прошло... Я, наверное, совсем тебя отвлекла от репетиции?
Она надеялась, что он подхватит тему с воодушевлением, заговорит быстрее, выдаст хоть какие-то эмоции.
Она надеялась, что он подхватит тему с воодушевлением, заговорит быстрее, выдаст хоть какие-то эмоции.
Но тщетно.
Но тщетно.
Ли Цянь поднял на нее взгляд и вежливо улыбнулся:
Ли Цянь поднял на нее взгляд и вежливо улыбнулся:
— Вовсе нет, учитель Ци. Я все равно пою для себя. А то, что вы согласились послушать, да еще и так тепло отозвались, мне только в радость. Вы мне нисколько не помешали.
— Вовсе нет, учитель Ци. Я все равно пою для себя. А то, что вы согласились послушать, да еще и так тепло отозвались, мне только в радость. Вы мне нисколько не помешали.
Его тон был безупречно вежливым.
Его тон был безупречно вежливым.
И именно эта безупречная вежливость все портила.
И именно эта безупречная вежливость все портила.
Ци Цзе вдруг отчетливо осознала то, о чем раньше не задумывалась: если убрать рамки школьного официоза, они с Ли Цянем были совершенно чужими людьми.
Ци Цзе вдруг отчетливо осознала то, о чем раньше не задумывалась: если убрать рамки школьного официоза, они с Ли Цянем были совершенно чужими людьми.
Иных связей, кроме вежливых условностей, между ними не существовало.
Иных связей, кроме вежливых условностей, между ними не существовало.
Как ни хотелось ей остаться, медлить дальше было неприлично. Ци Цзе поднялась со стула и, натянув дежурную учительскую улыбку, проговорила:
Как ни хотелось ей остаться, медлить дальше было неприлично. Ци Цзе поднялась со стула и, натянув дежурную учительскую улыбку, проговорила:
— Ну, раз не помешала, то хорошо. Заглянула в школу за какой-то мелочью, а в итоге услышала целых две потрясающие песни. Повезло же! Ли Цянь, я серьезно, ты большой молодец. Я правда тобой горжусь.
— Ну, раз не помешала, то хорошо. Заглянула в школу за какой-то мелочью, а в итоге услышала целых две потрясающие песни. Повезло же! Ли Цянь, я серьезно, ты большой молодец. Я правда тобой горжусь.
Ли Цянь тоже встал. Он смущенно улыбнулся и кивнул:
Ли Цянь тоже встал. Он смущенно улыбнулся и кивнул:
— Спасибо, учитель Ци.
— Спасибо, учитель Ци.
— Ну ладно, не буду больше тебя отвлекать. Занимайся. Я пойду.
— Ну ладно, не буду больше тебя отвлекать. Занимайся. Я пойду.
Она сделала шаг к выходу, но внезапно помедлила. Обернувшись, спросила как бы невзначай:
Она сделала шаг к выходу, но внезапно помедлила. Обернувшись, спросила как бы невзначай:
— Ли Цянь, а ты только по выходным здесь занимаешься? Или в будни тоже приходишь?
— Ли Цянь, а ты только по выходным здесь занимаешься? Или в будни тоже приходишь?
Юноша на мгновение задумался, а затем ответил:
Юноша на мгновение задумался, а затем ответил:
— Да по-разному. По выходным я прихожу не всегда, а вот в будни обычно заглядываю ненадолго после уроков, чтобы немного попеть.
— Да по-разному. По выходным я прихожу не всегда, а вот в будни обычно заглядываю ненадолго после уроков, чтобы немного попеть.
— А-а, вот как... — понимающе протянула Ци Цзе и поспешно добавила: — Тогда... можно я буду иногда приходить и слушать тебя?
— А-а, вот как... — понимающе протянула Ци Цзе и поспешно добавила: — Тогда... можно я буду иногда приходить и слушать тебя?
Она посмотрела на него с надеждой, однако ясно заметила, как он на секунду замялся. Но вслух Ли Цянь произнес совершенно искренне:
Она посмотрела на него с надеждой, однако ясно заметила, как он на секунду замялся. Но вслух Ли Цянь произнес совершенно искренне:
— Конечно, учитель Ци! Лишь бы вам мои завывания не надоели. Для любого исполнителя иметь слушателя — уже большая радость.
— Конечно, учитель Ци! Лишь бы вам мои завывания не надоели. Для любого исполнителя иметь слушателя — уже большая радость.
Взгляд Ци Цзе на мгновение потух — его секундное колебание не укрылось от нее. Но она тут же взяла себя в руки и весело ответила:
Взгляд Ци Цзе на мгновение потух — его секундное колебание не укрылось от нее. Но она тут же взяла себя в руки и весело ответила:
— Договорились! Как выкрою свободную минутку, обязательно загляну на твой импровизированный концерт.
— Договорились! Как выкрою свободную минутку, обязательно загляну на твой импровизированный концерт.
На этот раз Ли Цянь кивнул уже без всяких сомнений, по-мальчишески сощурившись:
На этот раз Ли Цянь кивнул уже без всяких сомнений, по-мальчишески сощурившись:
— Буду ждать! Всегда рад визиту высокого начальства с проверкой и ценными указаниями!
— Буду ждать! Всегда рад визиту высокого начальства с проверкой и ценными указаниями!
«Ну вот, теперь узнаю прежнего Ли Цяня! — мысленно улыбнулась она. — Вечно у него язык без костей».
«Ну вот, теперь узнаю прежнего Ли Цяня! — мысленно улыбнулась она. — Вечно у него язык без костей».
Ци Цзе шутливо погрозила ему пальцем:
Ци Цзе шутливо погрозила ему пальцем:
— Ах ты балагур... Ладно, бегу!
— Ах ты балагур... Ладно, бегу!
Она развернулась и зашагала вниз по лестнице.
Она развернулась и зашагала вниз по лестнице.
И только оказавшись в салоне своего автомобиля, позволила себе шумно, с облегчением выдохнуть.
И только оказавшись в салоне своего автомобиля, позволила себе шумно, с облегчением выдохнуть.
— Надо же, Ли Цянь... — покачала она головой. — Ну, по крайней мере, день прошел не зря.
— Надо же, Ли Цянь... — покачала она головой. — Ну, по крайней мере, день прошел не зря.
Она завела мотор, быстро включила кондиционер. Прохладный поток воздуха помог ей окончательно прийти в себя и унять сумбурные мысли. Привычным движением Ци Цзе выжала сцепление, перевела рычаг передач и опустила ручник. Но едва ее нога скользнула с педали тормоза, она замерла. Сама не зная зачем, она обернулась и бросила долгий, задумчивый взгляд на школьное здание.
Она завела мотор, быстро включила кондиционер. Прохладный поток воздуха помог ей окончательно прийти в себя и унять сумбурные мысли. Привычным движением Ци Цзе выжала сцепление, перевела рычаг передач и опустила ручник. Но едва ее нога скользнула с педали тормоза, она замерла. Сама не зная зачем, она обернулась и бросила долгий, задумчивый взгляд на школьное здание.
Отсюда была видна лишь высокая кирпичная стена, надежно скрывавшая все, что происходило внутри.
Отсюда была видна лишь высокая кирпичная стена, надежно скрывавшая все, что происходило внутри.
Вся она, снизу доверху, заросла диким виноградом.
Вся она, снизу доверху, заросла диким виноградом.
Густым, сочно-зеленым и буйным.
Густым, сочно-зеленым и буйным.
***
***
Чем ближе подступали итоговые экзамены, тем явственнее ощущалось дыхание скорых каникул.
Чем ближе подступали итоговые экзамены, тем явственнее ощущалось дыхание скорых каникул.
Но для Ван Цзинлу это означало лишь одно: неумолимо приближался день, когда ей придется покинуть префектуру Цзинань и уехать в столицу.
Но для Ван Цзинлу это означало лишь одно: неумолимо приближался день, когда ей придется покинуть префектуру Цзинань и уехать в столицу.
Последнее время она ходила сама не своя, погруженная в глубокую печаль.
Последнее время она ходила сама не своя, погруженная в глубокую печаль.
Даже если забыть обо всех прочих трудностях, сама мысль о том, что нужно бросить место, где она прожила все свои семнадцать лет, и перебраться в совершенно чужой, незнакомый мегаполис, ранила ее до глубины души. Ван Цзинлу никогда прежде не уезжала далеко от дома, и предстоящий переезд пугал ее до слез.
Даже если забыть обо всех прочих трудностях, сама мысль о том, что нужно бросить место, где она прожила все свои семнадцать лет, и перебраться в совершенно чужой, незнакомый мегаполис, ранила ее до глубины души. Ван Цзинлу никогда прежде не уезжала далеко от дома, и предстоящий переезд пугал ее до слез.
К тому же префектура Цзинань была для нее не просто родиной. Здесь оставалось ее сердце.
К тому же префектура Цзинань была для нее не просто родиной. Здесь оставалось ее сердце.
И все же жизнь шла своим чередом.
И все же жизнь шла своим чередом.
После того как она наотрез отказала Чжао Юйминю, прямо заявив, что у нее есть парень, тот действительно исчез с ее горизонта. Ни звонков, ни сообщений, ни визитов вежливости. Отец даже как-то раз недоуменно поинтересовался, ладят ли они вообще и почему это Юйминь в последнее время перестал заходить к ним в гости.
После того как она наотрез отказала Чжао Юйминю, прямо заявив, что у нее есть парень, тот действительно исчез с ее горизонта. Ни звонков, ни сообщений, ни визитов вежливости. Отец даже как-то раз недоуменно поинтересовался, ладят ли они вообще и почему это Юйминь в последнее время перестал заходить к ним в гости.
В эти дни она вновь стала часто бывать в доме Ли Цяня. Смущение перед его родителями понемногу улетучилось, уступив место какому-то тихому домашнему уюту. Сам же Ли Цянь с удивительным, совсем не свойственным ему усердием взялся за учебу. Было видно, что он не просто взялся за ум, но и четко определил для себя цель, к которой теперь стремился со всей решимостью.
В эти дни она вновь стала часто бывать в доме Ли Цяня. Смущение перед его родителями понемногу улетучилось, уступив место какому-то тихому домашнему уюту. Сам же Ли Цянь с удивительным, совсем не свойственным ему усердием взялся за учебу. Было видно, что он не просто взялся за ум, но и четко определил для себя цель, к которой теперь стремился со всей решимостью.
Да, учеба.
Да, учеба.
В конце концов, они были всего лишь школьниками. Хорошие оценки и успешное поступление в престижный вуз — вот тот единственный фундамент, который давал юноше право голоса и уверенность в будущем.
В конце концов, они были всего лишь школьниками. Хорошие оценки и успешное поступление в престижный вуз — вот тот единственный фундамент, который давал юноше право голоса и уверенность в будущем.
Недавно звонила сестра. Она сообщила, что через знакомых уладила все вопросы с новой школой в столице. Осеннее зачисление было делом решенным. От Ван Цзинлу требовалось лишь по приезде прийти в учебную часть, сфотографироваться и подать документы на перевод, чтобы ее официально внесли в списки учащихся.
Недавно звонила сестра. Она сообщила, что через знакомых уладила все вопросы с новой школой в столице. Осеннее зачисление было делом решенным. От Ван Цзинлу требовалось лишь по приезде прийти в учебную часть, сфотографироваться и подать документы на перевод, чтобы ее официально внесли в списки учащихся.
Даже о дополнительных занятиях на каникулах сестра позаботилась заранее. Ей удалось пристроить Ван Цзинлу на подготовительные курсы к одному известному профессору на пенсии из Киноакадемии Шуньтяня. Старик пользовался огромным авторитетом в профессиональной среде, попасть к нему мечтали сотни ребят. Но годы брали свое, здоровье уже не позволяло дедушке размениваться по мелочам, поэтому в группу он набирал строго по десять человек. Сестре пришлось поднять все свои связи и обойти немало кабинетов, чтобы втиснуть ее в этот летний поток.
Даже о дополнительных занятиях на каникулах сестра позаботилась заранее. Ей удалось пристроить Ван Цзинлу на подготовительные курсы к одному известному профессору на пенсии из Киноакадемии Шуньтяня. Старик пользовался огромным авторитетом в профессиональной среде, попасть к нему мечтали сотни ребят. Но годы брали свое, здоровье уже не позволяло дедушке размениваться по мелочам, поэтому в группу он набирал строго по десять человек. Сестре пришлось поднять все свои связи и обойти немало кабинетов, чтобы втиснуть ее в этот летний поток.
Разумеется, плата за такое обучение была заоблачной. Но жаловаться на дороговизну не приходилось: желающих занять это место и без того хватало с избытком, только освободи — тут же с руками оторвут.
Разумеется, плата за такое обучение была заоблачной. Но жаловаться на дороговизну не приходилось: желающих занять это место и без того хватало с избытком, только освободи — тут же с руками оторвут.
Ах да, была еще одна новость.
Ах да, была еще одна новость.
Сестра мимоходом упомянула, что их девичья группа вовсю готовит новый альбом. Буквально на днях им прислали отличный трек — с мощным, качающим ритмом и запоминающейся мелодией.
Сестра мимоходом упомянула, что их девичья группа вовсю готовит новый альбом. Буквально на днях им прислали отличный трек — с мощным, качающим ритмом и запоминающейся мелодией.
Казалось бы, радоваться надо!
Казалось бы, радоваться надо!
Ван Цзинлу и сама понимала: все складывается как нельзя лучше. Ее ждало блестящее будущее, а карьера сестры явно шла в гору.
Ван Цзинлу и сама понимала: все складывается как нельзя лучше. Ее ждало блестящее будущее, а карьера сестры явно шла в гору.
И все-таки...
И все-таки...
На душе у нее скребли кошки.
На душе у нее скребли кошки.
Тоска и необъяснимая грусть не отпускали ни на миг.
Тоска и необъяснимая грусть не отпускали ни на миг.
Когда они в очередной раз встретились на их любимой крыше, она долго сидела молча, глядя в пустоту, а потом вдруг повернулась к нему и тихо попросила:
Когда они в очередной раз встретились на их любимой крыше, она долго сидела молча, глядя в пустоту, а потом вдруг повернулась к нему и тихо попросила:
— Спой мне что-нибудь.
— Спой мне что-нибудь.
Ли Цянь мягко рассмеялся:
Ли Цянь мягко рассмеялся:
— Как раз собирался предложить. Я тут за последнее время разучил десяток песен. Хочу на каникулах попытать счастья в барах, кофейнях или ресторанах — вдруг возьмут штатным музыкантом? Так что без твоей экспертной оценки мне никак не обойтись. Послушай свежим ухом, ладно?
— Как раз собирался предложить. Я тут за последнее время разучил десяток песен. Хочу на каникулах попытать счастья в барах, кофейнях или ресторанах — вдруг возьмут штатным музыкантом? Так что без твоей экспертной оценки мне никак не обойтись. Послушай свежим ухом, ладно?
Ван Цзинлу удивленно округлила глаза:
Ван Цзинлу удивленно округлила глаза:
— Ты что, серьезно решил... связать жизнь с музыкой?
— Ты что, серьезно решил... связать жизнь с музыкой?
Ли Цянь, который уже собрался спуститься за гитарой, замер на полпути и с улыбкой пожал плечами:
Ли Цянь, который уже собрался спуститься за гитарой, замер на полпути и с улыбкой пожал плечами:
— А почему бы и нет? Думаешь, не справлюсь?
— А почему бы и нет? Думаешь, не справлюсь?
Девушка замялась.
Девушка замялась.
Ее родная сестра была певицей, и Ван Цзинлу не понаслышке знала, насколько это тернистый путь, где шансы на успех ничтожно малы. Слушая жалобы сестры на вечную неопределенность, разочарования и каторжный труд, она сама порой ловила себя на желании бросить мысли об искусстве. Но сейчас в ее голове промелькнула эгоистичная мысль.
Ее родная сестра была певицей, и Ван Цзинлу не понаслышке знала, насколько это тернистый путь, где шансы на успех ничтожно малы. Слушая жалобы сестры на вечную неопределенность, разочарования и каторжный труд, она сама порой ловила себя на желании бросить мысли об искусстве. Но сейчас в ее голове промелькнула эгоистичная мысль.
«А вдруг у него получится? Если он станет известным, никто больше не посмеет сказать, что он мне не пара...»
«А вдруг у него получится? Если он станет известным, никто больше не посмеет сказать, что он мне не пара...»
Осознав это, она укорила себя за малодушие. Как же эгоистично с ее стороны!
Осознав это, она укорила себя за малодушие. Как же эгоистично с ее стороны!
Впрочем, положа руку на сердце, еще тогда, в его комнате, когда он впервые пел для нее под гитару, она испытывала невероятный восторг. И в глубине души уже тогда страстно желала, чтобы он добился высот на этом поприще.
Впрочем, положа руку на сердце, еще тогда, в его комнате, когда он впервые пел для нее под гитару, она испытывала невероятный восторг. И в глубине души уже тогда страстно желала, чтобы он добился высот на этом поприще.
«Выходит, я была эгоисткой с самого начала».
«Выходит, я была эгоисткой с самого начала».
Она подняла на него глаза:
Она подняла на него глаза:
— Музыка... То есть ты хочешь стать певцом?
— Музыка... То есть ты хочешь стать певцом?
Ли Цянь кивнул, но тут же добавил:
Ли Цянь кивнул, но тут же добавил:
— Не обязательно. Петь — это здорово, конечно, но если не выгорит, всегда можно уйти за кулисы. Писать песни для других, продюсировать альбомы. Тоже безумно интересная штука, да и платят за это прилично. Ты же знаешь, у меня грандиозные планы на будущее — хочу завести себе гарем из наложниц, а на это нужно прорву денег!
— Не обязательно. Петь — это здорово, конечно, но если не выгорит, всегда можно уйти за кулисы. Писать песни для других, продюсировать альбомы. Тоже безумно интересная штука, да и платят за это прилично. Ты же знаешь, у меня грандиозные планы на будущее — хочу завести себе гарем из наложниц, а на это нужно прорву денег!
Ван Цзинлу забавно надула губы и шутливо ткнула его кулачком.
Ван Цзинлу забавно надула губы и шутливо ткнула его кулачком.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...