— Кстати, вы не видели того малого, что был со мной? Совсем пацан еще.
Эрик заговорил снова, на этот раз перейдя на датский.
Знали они друг друга всего ничего, и родней не приходились. И всё же Эрик не хотел, чтобы жизнь парнишки, едва успевшая начаться, оборвалась вот так, почем зря.
Камеру вновь затопила минутная тишина.
— Его забрал человек не простой.
— Человек серьезный?
Эрик сузил глаза и машинально провел ладонью по лицу.
«Какого черта? Что со мной не так?»
— Ему крупно повезло, — в чужом голосе расслышалась едкая горечь.
— Женщина за сорок. И это ты называешь везением?
Эрик: «...»
«Извольте, увольте. Упаси бог».
«Минута молчания по Хессину».
— Погодите-ка, откуда вам известны такие подробности?
Сообразив что-то свое, Эрик с пристальным любопытством уставился на Лейта.
Но тот промолчал.
В воображении Эрика живо зарисовалась картина: мальчишка, привязанный к кровати во власти пожилой женщины.
Дверь камеры с грохотом распахнулась, впуская слепящий свет. Эрик, привыкший к здешнему полумраку, зажмурился и торопливо прикрыл глаза ладонью.
Следом в темноту камеры со стуком влетела какая-то ноша и рухнула прямо на него.
Человек.
Не успел Эрик и рта раскрыть, как тюрьму огласил истошный вопль.
Хессин.
— Святой отец! УУУ! Меня опоганили! Меня осквернили...!
Заливаясь горючими слезами и соплями, Хессин уткнулся Эрику в плечо, судорожно тыча пальцем в сторону выхода.
— Эта женщина... Эта женщина со мной такое вытворила...
— Полно, полно, успокойся. Дитя мое, да смилостивится над тобой Господь...
Эрик легонько похлопал рыдающего по спине и с ужасом обнаружил, что его ряса насквозь измазана чужими соплями.
«Тьфу ты... А сутана-то влетела в копеечку». Эрик скривился и зажмурился. Сердце кровью обливалось — казалось, над его одеянием тоже совершили гнусное насилие.
«Ладно, стерпится. Постирать — и, глядишь, еще побегаю».
Теперь до него дошло, почему при исповеди святые отцы отгораживаются от паствы глухой ширмой.
— Ого, глянь-ка. Святой отец, а ты всё еще коптишь небо.
У решетки стоял стражник средних лет и с огромным любопытством разглядывал невредимого Эрика.
Затем он перевел взгляд на Лейта.
— Сдаешь позиции, Дикобраз. Что, в последнее время плохо кормят?
Не успел он договорить, как из темноты вылетело яблоко. Метал стражник идеально, словно проделывал такое не раз.
Оно со звонким стуком врезалось Лейту прямо в лицо и разлетелось на куски.
Лейт, точно дикий зверь, бросился на обидчика. Но в самый последний момент его кулак замер в дюйме от чужого носа.
Вернее, его резко дернуло назад. Ножные кандалы крепились цепью к стене камеры — ровно до порога, дальше длины уже не хватало.
Эрик тут же опустил взгляд на собственные путы. И точно: они тоже уходили в тяжелое кольцо, вбитое в угол позади.
Из-за слабины в звеньях он заметил их не сразу.
— ХА-ХА-ХА! Обожаю этот взгляд! Ненавидишь меня всей душой, а сделать ничего не можешь.
Стражник расхохотался, вытащил из кармана еще одно яблоко и швырнул в Лейта. Потом еще, и еще.
Всего прилетело пять штук.
После чего стражник с грохотом захлопнул дверь камеры.
— Еда, размазанная по собственной физиономии, кажется особенно сладкой, верно? Наслаждайся, Дикобраз.
Лейт подобрал с пола объедки и принялся жадно их уплетать.
Хессин, испуганный всей этой сценой, наконец перестал реветь.
— Ждать баланды здесь бесполезно, — бросил вдруг Лейт.
То ли ему стало стыдно за свое недавнее поведение, то ли...
Однако закончить он не успел — в затылок прилетел кусок яблока.
— Ах ты ублюдок!
Его недавняя ярость, подогретая свежим унижением, вспыхнула с новой силой. Он ринулся на Эрика.
Но, как и со стражником, его кулак замер прямо у самого лица Эрика.
— Что?..
Зрачки Лейта сузились.
«Быть того не может. Он стоит как раз в зоне досягаемости. Йомсвикинги ведь специально привели его сюда, чтобы я расправился с ним».
«Пока Эрик валялся без сознания, я проверял длину. Моей цепи точно хватило бы достать до него».
— Ты об этих путах?
Эрик демонстративно протянул руки в полосу света, пробивавшегося сквозь решетку камеры.
Прежних кандалов как не бывало.
— Меня ничто не удержит.
Эрик легонько похлопал Лейта по щеке. Не успел тот опомниться, как Эрик ловко зашел ему за спину, перехватил за руку и со всего маху впечатал ногу в спину. От мощного толчка Лейт рухнул на колени.
— Ах ты, презренный нормандец.
— Вот как? Раз побеждаешь — все средства хороши. Разве не в этом суть кодекса викингов? И ты еще смеешь кого-то в чем-то упрекать, — холодно улыбнулся Эрик.
«Уж за себя я постою».
Лейт тяжело вздохнул, закрыл глаза и приготовился к худшему.
Но боли не последовало. Напротив, пахнуло свежим хлебом.
Он резко распахнул глаза и увидел рядом кусок черного хлеба. Несмотря на дикий голод, шевелиться он не стал.
— Чего тебе?
— Как я уже говорил, двум узникам ни к чему грызть друг другу глотки. Навыки у тебя что надо. Как насчет объединить усилия и сделать ноги?
— Сбежать? Издеваешься? Впрочем, ты ведь понятия не имеешь, где мы находимся, — усмехнулся Лейт.
— А что, в аду? — саркастично бросил Эрик.
— Для христиан разницы почти нет. Это остров Мэн. Сердце Королевства Архипелага.
「...」.
Ледяной морской ветер хлестал по воде, словно бритва по коже.
Лагману казалось, что кожа на лице затвердела от мороза. Ноющая боль в руке утихла, сменившись пробирающим до костей холодом.
Навалилось липкое, незнакомое прежде чувство страха.
Но пугал вовсе не мороз. Куда страшнее было то, что на горизонте по-прежнему не чернело ни единого клочка суши.
Лодчонка под ними содрогалась от каждого удара волн, отзываясь глухим, пугающим стуком.
Хуже всего было то, что в лодке лежал тяжелораненый человек — его родной брат Харальд.
Харальд кутался в волчью шкуру, губы побелели, глаза были закрыты.
Вдруг тот шевельнулся.
— Харальд, как ты себя чувствуешь?
— Жутко чешется. В этих волчьих шкурах просто кишат блохи. Кстати, где мы? — с легкой усмешкой выдавил Харальд, хотя лицо его было пугающе бледным.
— Должны успеть на остров Мэн до рассвета.
Ложь. С их нынешним раскладом они могли вообще не доплыть.
— Кстати, как я вообще очутился в лодке? Помню же, что мы охотились на волков в горах Ольстера. До гавани оттуда прилично. Ты что, пер меня всю дорогу на своем горбу?
— А как по-твоему? Не уперся бы ты со своей волчьей шкурой — сейчас бы бегал живой и невредимый.
— Ну да, тут сам виноват.
Харальд попытался усмехнуться, но от пары смешков боль в правом плече и груди так скрутила его, что лицо скривилось.
— Знаешь, мне вовсе не улыбается быть искусанным блохами.
— Не переживай, тебя уже облепили. Идеально: блошиный клан с волчьим кланом на твоем теле могут свой собственный альтинг собирать. (Исландский альтинг — один из старейших парламентов мира, основанный около 930 годов на Скале Закона в Тингведлире.).
— Эй, давай без комедий. Больно же, — улыбнулся Харальд, прижимая ладонь к груди.
— Вот и отлично. Впредь умнее будешь.
— Лагман, слышишь?
— Чего?
— Гулянка! Пир горой! Кажется, доплыли!
Лагман прислушался. Резко повернув голову, он заметил яркие огни у левого борта, рассекающие ночную мглу.
Он крутанул лодку, вцепился в весло и отчаянно загреб, рванув к берегу, невзирая на то, как в руке вновь вспыхнула резкая боль.
Лодчонка ткнулась носом в песок. Он подхватил Харальда и выбрался на сушу.
Не успел сделать и двух шагов, как истощенное тело отказало, и он рухнул лицом в песок.
— Помогите! Люди, помогите! Это я, Лагман!
— Это Лагман!
Наконец-то на крик кто-то отозвался.
Вскоре к ним подбежали люди с самодельными носилками. Взвалив туда Харальда, толпа стремительно потащила его к ближайшему дворцу.
Лагман кое-как поднялся, но из-за слабости ноги едва держали.
Пошатнувшись, он все же устоял и уже собирался было поковылять следом, чтобы не оставлять брата.
Но чья-то рука резко дернула его в сторону. Мужчина средних лет, у которого вся левая сторона тела была забита татуировками, втащил Лагмана в темный угол.
— Как ты мог позволить ему вернуться живым?

Комментарии

Загрузка...