Последнее, что запечатлелось в памяти Шэнь Чжинин, – это ткацкий станок в цеху, сломавшийся в семнадцатый раз.
Нить порвалась, машина издала пронзительный предсмертный вопль, и стоило ей наклониться, чтобы подхватить оборванный конец, как за спиной раздался крик бригадира:
─ Шэнь Чжинин! Третий станок снова встал, ты сегодня собираешься работать или нет?! Не умеешь – катись отсюда к чертям!
Она хотела возразить, что износ оборудования вовсе не по ее вине, но рот так и не открылся – перед глазами внезапно потемплело.
А когда она снова разомкнула веки, над головой обнаружилась протекающая соломенная крыша.
Тело лежало на жесткой деревянной кровати, устланной тонким слоем прелой соломы, от которой разило сыростью и гнилью.
Воздух был густ от смеси сырой земли и духовного риса – откуда-то она знала, что это именно духовный рис, хотя в голове просто сама собой возникла эта мысль.
Точно так же, как в сознании внезапно объявились шестнадцать лет чужой жизни девчонки по имени Шэнь Чжинин.
Она пролежала без движения добрую палочку благовоний, пока в голове не уложились воспоминания обеих жизней.
Прошлая жизнь: Шэнь Чжинин, двадцать восемь лет, после окончания неполной средней школы устроилась на ткацкую фабрику и пропала там на целое десятилетие.
Жалование – три с половиной тысячи юаней, на пике доходившее до шести с небольшим, по двенадцать часов на ногах без единого выходного.
В прошлом году медосмотр выявил межпозвоночную грыжу, синдром запястного канала, а из-за постоянного фабричного гула – нейросенсорную тугоухость и порожденные ею мигрени и прочие профессиональные болячки.
Тогда она махнула на это рукой, ведь на заводе каждый второй страдал тем же самым.
Эта жизнь: Шэнь Чжинин, шестнадцать лет, вторая дочь крестьянина Шэнь Дашаня из деревни Шэнь на окраине Восточной области Континента Девяти Областей.
В их распоряжении имелось три му духовного поля, где выращивали духовный рис, кое-как позволявший сводить концы с концами.
Месяц назад во время родовой проверки духовных корней у нее обнаружили золотой, деревянный и огненный духовные корни – тройной духовный корень, худший из низших, абсолютная бездарность в практике.
Зато ее старший брат, Шэнь Чжиюэ, обладал небесным духовным корнем.
Старейшина рода, поглаживая бороду, тогда изрек: ─ Чжиюэ – мальчик с безграничным будущим.
Что до Чжинин... Ну, дойдет до стадии Заложения Основания – и то хорошо, а девчонке лучше пораньше освоить какое-нибудь ремесло да выйти замуж.
Освоить ремесло.
Выйти замуж.
Шэнь Чжинин закрыла глаза и глубоко вздохнула.
Прежняя хозяйка тела с шестилетнего возраста гнула спину на полях вместе с родителями: полола, поливала, травила вредителей, жала урожай – выполняла абсолютно всё.
Чем старше становилась, тем больше с нее требовали.
Теперь же половина работы на тех трех му духовного поля лежала на ее плечах.
А мать, Линь, и вовсе пропадала на плантациях с раннего утра дочелно до темноты, и мозоли на ее руках были толще, чем у Шэнь Чжинин в прошлой жизни.
А что же старший брат, Шэнь Чжиюэ?
Обладатель небесного духовного корня.
С того самого дня, как в его десятилетнем возрасте открылся этот дар, он был освобожден от любого физического труда.
Он – надежда деревни Шэнь, надежда всей семьи.
Ему положено культивировать, учиться, заводить нужные знакомства среди сородичей, приносить славу роду.
А духовные поля семьи?
От него требовалось лишь изредка бросить мудрый взгляд «наставника» в перерывах между медитациями, и это считалось исполнением долга.
Вся остальная работа падала на плечи отца, матери и самой девчонки.
При этом прежняя Чжинин никогда не роптала.
С малых лет ей вбивали в голову: старший брат – гений, шанс всей семьи вырваться со дна.
Стоит ей потрудиться чуть усерднее, и брат сможет уделить медитации лишнюю минуту.
Когда же брат станет бессмертным небожителем, вся семья заживет в достатке.
Такова была суровая логика выживания в каждой бедной семье деревни Шэнь.
Шэнь Чжинин открыла глаза и опустила взгляд на собственные руки: узловатые суставы, сплошные мозоли на ладонях, подушечки пальцев иссечены старыми шрамами от тяжелой крестьянской работы.
Под ногтями въелась несмываемая грязь.
Это были руки человека, пропахавшего на земле больше десяти лет.
Точно такие же изможденные, как те руки с тенодинитом, что она помнила по фабричному прошлому.
Она сжала кулаки.
Деревянная дверь отворилась, и мать Линь вошла в комнату, держа в руках миску.
На ней была грубая холщовая одежда в бесчисленных заплатах, штанинины закатаны до колен, а ноги покрыты грязью – очевидно, только что прибежала с поля.
Заметив, что дочь сидит, Линь тут же расплакалась: ─ Чжинин! Ты наконец очнулась! Знаешь ли ты, что пролежала без сознания три дня, мать чуть рассудка не лишилась от страха!
─ Мам, я в порядке.
Шэнь Чжинин приняла миску: в ней плескалась такая жидкая кашица из духовного риса, что впору было смотреться как в зеркало.
Линь присела на краешек кровати, шершавой ладонью провела по лбу дочери, затем по щеке, бормоча про себя: ─ Жар спал, спал, слава небесам.
Пока Шэнь Чжинин хлебала похлебку, ее взгляд упал на руки матери – те казались еще грубее ее собственных, с деформированными суставами, потрескавшимися ногтями и глубоким порезом на перепонке между большим и указательным пальцами, который еще даже не затянулся, сочась кровью.
─ Мам, что у тебя с рукой?
─ Пустяки, осколком духовного камня полоснула, когда пропалывала.
Линь спрятала руку за спину и беззаботно улыбнулась: ─ Отец говорит, как только твой брат преуспеет в культивации, нам больше не придется горбатиться на полях.
Тогда я стану каждый день стряпать тебе дома всякие вкусности.
Шэнь Чжинин промолчала.
Слишком уж знакомой казалась эта фраза.
Старшие работницы на заводе в прошлом мире тоже любили повторять: «Вот закончит мой сын институт, устроится на нормальную работу, и я перестану пахать».
А потом сын окончил учебу, работу не нашел и усел отцу с матерью на шею.
Скрипнула дверь, и в избу вошел парень лет шестнадцати-семдцати: соболиные брови, выразительные глаза, стройная осанка, облаченный в лучшие синие ситцевые одежды деревни Шэнь.
Пусть тоже в заплатах, но выстиранные до хрустящей белизны.
Старший брат, Шэнь Чжиюэ.
Гений с небесным духовным корнем.
Он вошел, бросил равнодушный взгляд на сестру и процедил небрежным тоном: ─ Очнулась? Отдыхай как следует и выбрось глупости из головы.
Духовный корень дается от рождения, тут хоть думай, хоть нет – толку ноль.
Шэнь Чжинин подняла на него глаза.
Брат решил, будто она расстроилась и сошла с ума от высокой температуры.
В прошлой жизни она видела немало подобных типов.
Какой-нибудь бригадир из ПТУ свысока поглядывал на рабочих со средним образованием, мня себя умнейшим человеком на заводе и существом высшего сорта.
А когда фабрика закрылась, он разучился даже гайки закручивать.
─ Братец, ─ произнесла она, ─ а ты сегодня занимался культивацией?
─ Занимался, ─ Шэнь Чжиюэ чуть приподнял подбородок. ─ С часа мао до часа ю, часик на перерыв – ровно четыре часа.
Сегодня продвинулся еще на шаг, старейшина говорит, с таким темпом к концу года смогу прорваться на среднюю стадию Конденсации Ци.
Четыре часа.
В этом мире Небесное Дао строго предписывало практикующим уделять медитациям не более четырех часов в сутки.
Нарушишь правило – и духовное сознание пронзит болью, меридианы пострадают, а в худшем случае начнется откат базы культивации.
Тысячелетиями все культиваторы беспрекословно следовали этому железному закону, останавливаясь день в день по расписанию, словно по часам.
Шэнь Чжиюэ был гением, но и он медитировал лишь по четыре часа.
Точнее говоря, абсолютно все культиваторы ограничивались четырьмя часами.
Ни у кого не хватало смелости бросить вызов законам Небесного Дао.
Высказавшись, Шэнь Чжиюэ окинул взглядом бледное лицо сестры, видимо, решив, что выразился слишком резко, и снисходительно добавил: ─ Ты тоже не вешай нос.
Пусть с тройным духовным корнем продвижение идет медленно, но при должном упорстве чего-нибудь да добьешься.
Я на досуге спрошу у старейшины, нет ли для тебя подходящей базовой техники.
Бросив это, он развернулся к выходу.
─ Братец, ─ окликнула его Шэнь Чжинин.
Шэнь Чжиюэ обернулся.
─ Возьми меня завтра с собой на тренировку, ─ попросила она. ─ Хочу постичь метод втягивания ци, позаниматься немного – глядишь, и сил прибавится, и работа пойдет быстрее.
Шэнь Чжиюэ поморщился: ─ Ты собралась культивировать?
А как же полевые работы?
Оцу одному не справиться, да и у мамы поясница болит.
Он не упрекнул ее в нехватке таланта, не стал рассуждать о пустой трате времени – его волновало лишь то, кто будет работать на земле.
Потому что в системе ценностей Шэнь Чжиюэ главной обязанностью сестры был труд, а вовсе не духовное совершенствование.
Да и культивация для нее никакой не долг – это прерогатива самого Шэнь Чжиюэ, но никак не Шэнь Чжинин.
Шэнь Чжинин видела его насквозь, хотя на лице не дрогнул ни один мускул.
─ Всю работу на полях я сделаю вовремя, ─ пообещала она. ─ Отработаю свои четыре часа духовных практик после того, как закончу с делами. Одно другому не помешает.
Шэнь Чжиюэ поразмыслил и решил, что ладно уж – толку от сестры все равно не будет, пусть потешит праздное любопытство.
Вслух же бросил: ─ Ладно. Завтра в час мао на платформе для медитации у восточного края деревни, не опаздывай.
С этими словами он зашагал прочь: легкая поступь, прямая спина – вылитый баловень судьбы.
Линь проводила сына взглядом, перевела глаза на дочь и тяжело вздохнула: ─ Чжинин, брат твой языком мелет без умысла, ты не принимай близко к сердцу.
Он ведь о тебе печется: работы на наделе невпроворот, если еще и медитировать вздумаешь, разве выдержит тщедушное тело?
─ Выдержу, ─ Шэнь Чжинин допила жижу до дна. ─ Мам, не переживай.
Линь собиралась что-то добавить, но за окном ее окликнули – судя по всему, на полях снова требовались рабочие руки.
Она торопливо поднялась и на ходу принялась наказывать: ─ Отдыхай как следует, не суетись, к вечеру вернусь и сама сготовлю ужин.
Дверь затворилась.
Шэнь Чжинин вновь откинулась на жесткий матрас, уставившись на соломенный потолок.
Мысленно перебрав воспоминания прежней хозяйки тела, она разложила по полочкам семейное положение дел.
Три му духовного поля.
Отец Шэнь Дашань – тихий работяга, от зари до заката гнущий спину на пашне.
Мать Линь пашет с утра до вечера наравне с ним, мается с поясницей, но отдыхать не привыкла.
Старший брат Шэнь Чжиюэ, обладатель небесного духовного корня, честно отрабатывает положенные четыре часа медитации да изредка заглядывает на поле «помочь».
А она, Шэнь Чжинин, с тройным духовным корнем и клеймом бездарности с малолетства пахала на земле по пять-шесть часов кряду, попутно успевая стирать, стряпать и обслуживать всю семью.
Вот и теперь – она три дня пролежала без памяти, едва пришла в себя, брат милостиво разрешил «отдохнуть», но никому и в голову не пришло освободить ее от крестьянской повинности.
Потому что в глазах окружающих ее тяжелый труд был чем-то само собой разумеющимся.
Точно так же, как в прошлой жизни руководство текстильной фабрики и начальник цеха считали само собой разумеющимся, что она обязана отстоять у станка двенадцать часов.
Шэнь Чжинин не испытывала ни обиды, ни слепой ярости.
Она просто холодно и методично зафиксировала эти факты, подсчитав баланс в уме.
В прошлой жизни: ткацкий цех, по шесть синочков (часов) смену на ногах, межпозвоночная грыжа, жалование три с половиной тысячи.
Как ни старайся, при любой конъюнктуре потолок зарплаты упирался в шесть тысяч.
В этой жизни – мир культивации, где потолок силы уходит в бесконечность!
Ее нынешняя главная обязанность – уход за духовным полем, и пусть работа тяжелая, но всяко легче прежней заводской каторги.
А духовные практики?
Практика – это сидение на месте.
Циркуляция духовной энергии сил не отнимает, тело от нее только крепнет, и чем дольше медитируешь, тем приятнее становится.
Если так называемый железный закон Небесного Дао непреложен и четыре часа – это абсолютный предел, что ж, она примет правила игры.
Будет честно пахать землю и смиренно служить подножкой для взлета Шэнь Чжиюэ.
Но что, если это ложь?
Если здешние мастера утверждают, будто «четыре часа – предел» лишь потому, что сами не способны выжать из себя больше?
Уголки губ Шэнь Чжинин медленно изогнулись в улыбке.
Она мысленно прокрутила через себя все тяготы десяти лет на фабрике:
боль в пояснице, когда невозможно разогнуться, но ты все равно стоишь у станка; ночные приступы синдрома запястного канала, когда просыпаешься от ломоты и прикладываешь грелку, чтобы хоть как-то забытьсяном.
Зимой пальцы деревенеют от холода – подышишь на них и продолжаешь работать; летом от жары валишься с ног – опрокинешь бутылочку отвара хоусян дженци и не покидаешь пост.
Когда приступами накатывала мигрень, казалось, что череп сейчас расколется надвое.
Разве испытывали бессмертные культиваторы этого мира хоть сотую долю подобных мук?
Шэнь Чжинин закрыла глаза.
Завтра все станет ясно.

Комментарии

Загрузка...