Цзян Вэньюй и Цзян Бай были близки по возрасту и ладили лучше всех. Неудивительно, что именно четвёртая сестра ненавидела Цзян Хэ сильнее прочих.
Услышав о краже рукописи, она тут же взорвалась. Грубо толкнув Цзян Хэ, она выплюнула:
— Совсем стыд потерял! Как у тебя совести хватило украсть песню Цзян Бая и заявить, что она твоя?! Думаешь, если накарябал слова на бумажке и назвал это черновиком, песня стала твоей? Какой бред! Цзян Бай исполнил её на публике ещё три дня назад! Весь интернет знает, что «Остатки снега на Сломанном мосту» — его работа! Каким же нужно быть мерзким и тупым идиотом, чтобы пытаться это провернуть!
Выплеснув яд, Цзян Вэньюй не успокоилась. Она подняла крик на весь дом и позвала Шэнь Минюэ. Та, разумеется, пришла в ярость. Не дав Цзян Хэ и слова сказать, она осыпала его проклятиями и потребовала извиниться перед Цзян Баем.
В прошлой жизни Цзян Хэ был слишком привязан к семье. Он отчаянно жаждал их признания и любви. Поначалу он пытался бунтовать — почему он должен извиняться перед вором, который украл его песню, а потом ещё и обвинил в плагиате?!
Но когда он увидел, как краснеет от гнева Шэнь Минюэ, когда отец позвонил и наорал на него так, что зазвенело в ушах, а четыре сестры устроили телефонный террор, Цзян Хэ сломался. Добила его фальшиво-скорбная фраза Цзян Бая: «Цзян Хэ, ты до сих пор не признаёшь вину? Хочешь свести родителей в могилу? Они уже не молоды, если с ними что-то случится из-за твоей упёртости, ты будешь проклят!»
После того как его продержали взаперти сутки, Цзян Хэ сдался. Ради здоровья родителей, ради спокойствия сестёр, ради мира в семье. Он склонил голову, признался в краже и извинился перед Цзян Баем.
И с того момента всё стало только хуже. Семья окончательно в нём разочаровалась: мало того, что тупой, так ещё и беспринципный, мерзкий воришка, позарившийся на труд брата.
Цзян Бай, почувствовав безнаказанность, перешёл все границы. Он воровал песни одну за другой, каждый раз изображая жертву и обвиняя Цзян Хэ в плагиате.
В конце концов, семья Цзян с отвращением разорвала с ним все связи и вышвырнула из дома.
Цзян Хэ оказался на улице. Нищий, растоптанный. Единственный друг ударил в спину. Девушка, которую он считал своим идеалом, своим светом в окошке, бросила его, как только вернулась её первая любовь — оказалось, Цзян Хэ был лишь удобной заменой.
Удары сыпались один за другим. Ненависть семьи выжгла его изнутри — у него диагностировали глубокую депрессию, а затем и рак желудка.
У него не было ни гроша. Чтобы оплатить лечение, Цзян Хэ изводил себя, превозмогая адские головные боли, пытаясь вытащить из памяти мелодии прошлой жизни. Три дня и три ночи он бился головой о стену, стирая лоб в кровь, пока не вспомнил десять классических хитов. Он записал их в тетрадь, чтобы продать продюсерам и оплатить больницу.
Но он не успел. В сыром, тёмном подвале его нашли безумные фанаты Цзян Бая. Его собственные хейтеры.
Двадцать семь ножевых ранений. Кровь залила бетонный пол. Умирая, Цзян Хэ из последних сил набрал номер семьи, умоляя выслушать, поверить ему хотя бы в этот раз.
Но они лишь отмахнулись. Решили, что он снова лжёт, разыгрывает очередной спектакль.
Они кричали в трубку, чтобы он катился к чёрту. Говорили, что даже если он сдохнет, они не проронят ни слезинки, и просили подыхать где-нибудь подальше, чтобы не портить им ауру. А потом, прямо при нём, переключили всё своё внимание на Цзян Бая.
— Цзян Хэ! Да чтоб ты сдох!
— Ой, Цзян Бай, ты чихнул? Всё в порядке? Не простудился?
— Как же бесит! Цзян Хэ, сдохни подальше! Не мозоль глаза!
— Цзян Бай, сестра сейчас сварит тебе имбирный суп, выпей обязательно...
— Цзян Бай, мы так тебя любим...
— Цзян Хэ, просто сдохни!
Звонок почему-то не прервался.
Истекающий кровью, с двадцатью семью ножевыми, Цзян Хэ лежал на ледяном полу и слушал проклятия семьи вперемешку с воркованием над Цзян Баем. Дикая боль от ран, слабость от потери крови и чудовищное отчаяние рвали его на куски.
Два часа он хрипел, как забитая собака, прежде чем испустить дух. Ему было всего двадцать два.
Его душа поднялась над телом. Он смотрел на свой остывающий труп в грязном подвале, а потом перевёл взгляд на роскошный особняк, где семья Цзян счастливо суетилась вокруг Цзян Бая.
Последняя капля привязанности испарилась.
Значит, ему на роду написано быть одному. Если это и есть семья — лучше быть сиротой! Если бы можно было начать всё сначала, он бы никогда не стал выпрашивать их любовь...
С этой мыслью душа Цзян Хэ должна была раствориться в небытии.
Но он открыл глаза. Вернулся в прошлое!
И, что самое удивительное, смерть сняла блокировки с его памяти. Чужие воспоминания больше не давили на мозг. Он, наконец, стал нормальным человеком!
И сейчас, глядя на Шэнь Минюэ, которая слепо верила лжи и с перекошенным от ярости лицом требовала извинений, Цзян Хэ не чувствовал ни боли, ни страха. Ему было смешно. До одури смешно.
— Ха, — усмехнулся он.
В этой жизни плевать он хотел на родственные связи, на заботу и сыновний долг. В этой жизни Цзян Хэ будет жить только для себя!
Шэнь Минюэ, увидев, как он держится за распухшую щёку, на секунду почувствовала укол совести — кажется, ударила слишком сильно. Но холодная усмешка сына мгновенно превратила эту совесть в пепел.
Он издевается над ней?!
Её материнский авторитет, её гордость были задеты! Не раздумывая ни секунды, Шэнь Минюэ схватила со стола чайную чашку и с силой швырнула её об пол. Фарфор разлетелся вдребезги, горячий чай брызнул во все стороны.
— Паршивец! Чего ты лыбишься?! Думаешь, раз украл, то прав?! Цзян Хэ, как ты можешь?! Мать ругает тебя ради твоего же блага! Мало того, что вину не признаёшь, так ещё и мать доводишь! Неблагодарный ублюдок!
Цзян Вэньюй злорадно блеснула глазами и тут же подлила масла в огонь, нацепив маску заботливой дочери:
— Он просто невоспитанный. Но мы с сёстрами и Цзян Баем очень за вас переживаем. Мам, успокойтесь. Не портите здоровье из-за этого ничтожества.
Цзян Бай тоже включился в игру, преданно заглядывая матери в глаза:
— Правда, мам, поберегите себя. Вы же только в прошлом месяце из больницы вышли, врач велел избегать стрессов. Цзян Хэ, прекрати доводить маму. Мы же братья. Ты мой старший брат. Если захочешь, я отдам тебе всё, не только одну песню. Посмотри, до чего ты маму довёл. Хватит упрямиться, просто признай вину. Извинись, и я прощу тебя, честно.
Эта «забота» только распалила Шэнь Минюэ. Её ноздри раздувались, волосы, казалось, встали дыбом. Она смотрела на Цзян Хэ так, будто перед ней стоял кровный враг, а не родной сын.
— Выродок! И как я только родила такого мусора! Спрашиваю в последний раз: ты признаёшь свою вину?! Если нет, то у меня больше нет сына!
Она возвышалась над ним, в ярости ожидая, что он сейчас же рухнет на колени и начнёт вымаливать прощение. Цзян Вэньюй предвкушала шоу, а Цзян Бай, изображая тревогу, в душе уже ликовал, ожидая, как Цзян Хэ будет пресмыкаться.
Но Цзян Хэ не упал на колени. Вместо этого он расхохотался.
— Ха-ха-ха! Ха-ха! — Он согнулся пополам от смеха, задыхаясь от осознания всей абсурдности ситуации.
Каким же слепым идиотом он был, раз надеялся на их любовь.
Отсмеявшись, Цзян Хэ неторопливо вытер выступившие слёзы. А затем, под ошарашенным взглядом Шэнь Минюэ, равнодушно развёл руками:
— Хорошо. Я ни в чём не виноват. Не хочешь признавать меня сыном — не надо.

Комментарии

Загрузка...