В каморке книжной лавки дрожало пламя масляной лампы.
В каморке книжной лавки дрожало пламя масляной лампы.
Неровный янтарный свет ложился на красивое лицо Тао Цяня. Молодой человек читал с глубочайшим сосредоточением, его взгляд как раз замер на последней странице.
Неровный янтарный свет ложился на красивое лицо Тао Цяня. Молодой человек читал с глубочайшим сосредоточением, его взгляд как раз замер на последней странице.
Тонкая тетрадь под названием «Игры ста птиц» насчитывала всего десять страниц.
Тонкая тетрадь под названием «Игры ста птиц» насчитывала всего десять страниц.
У Тао Цяня ушло добрых полчаса, чтобы добраться до самого конца.
У Тао Цяня ушло добрых полчаса, чтобы добраться до самого конца.
И привлекали его вовсе не безликие нарисованные фигурки, а важнейшие примечания, оставленные внизу каждого листа.
И привлекали его вовсе не безликие нарисованные фигурки, а важнейшие примечания, оставленные внизу каждого листа.
Как ни странно, десятым и последним зверем в этом списке оказался ближайший родич человека.
Как ни странно, десятым и последним зверем в этом списке оказался ближайший родич человека.
Обезьяна!
Обезьяна!
Судя по описанию, требования к постижению этого стиля, даруемая им сила и, главное, налагаемые табу были самыми суровыми и даже безумными среди всех остальных.
Судя по описанию, требования к постижению этого стиля, даруемая им сила и, главное, налагаемые табу были самыми суровыми и даже безумными среди всех остальных.
«Желающий постичь Обезьяний стиль должен собрать достаточное количество звериной крови. Однако кровь обычных обезьян не годится — пригодна лишь кровь белых обезьян, обитающих в самых глухих лесных дебрях».
«Желающий постичь Обезьяний стиль должен собрать достаточное количество звериной крови. Однако кровь обычных обезьян не годится — пригодна лишь кровь белых обезьян, обитающих в самых глухих лесных дебрях».
«Каждое утро надлежит выпивать по кувшину крови белой обезьяны, после чего приступать к тренировкам».
«Каждое утро надлежит выпивать по кувшину крови белой обезьяны, после чего приступать к тренировкам».
«Прилежно упражняйся изо дня в день. Время, необходимое для постижения азов, зависит от врожденного таланта: одаренному хватит и полдня, бездарный же не преуспеет вовек».
«Прилежно упражняйся изо дня в день. Время, необходимое для постижения азов, зависит от врожденного таланта: одаренному хватит и полдня, бездарный же не преуспеет вовек».
«Когда мастерство достигнет вершины, практикующий сможет ненадолго сам обращаться в белую обезьяну. Обретенное тело станет столь крепким, что его назовут бессмертным; ему будут не страшны ни огонь, ни вода, и не останется преград на его пути. Сила его возрастет настолько, что он сможет голыми руками разрывать демонов. Он овладеет искусством перевоплощения, научится обращаться с любым оружием и подчинит своей воле диких зверей».
«Когда мастерство достигнет вершины, практикующий сможет ненадолго сам обращаться в белую обезьяну. Обретенное тело станет столь крепким, что его назовут бессмертным; ему будут не страшны ни огонь, ни вода, и не останется преград на его пути. Сила его возрастет настолько, что он сможет голыми руками разрывать демонов. Он овладеет искусством перевоплощения, научится обращаться с любым оружием и подчинит своей воле диких зверей».
«Особо одаренные при трансформации пробуждают врожденные божественные способности. Среди них известны: магия иллюзий, отделение души от тела, обретение исполинского облика, истинное бессмертие, а также зрение Инь-Ян, способное зреть сокрытое».
«Особо одаренные при трансформации пробуждают врожденные божественные способности. Среди них известны: магия иллюзий, отделение души от тела, обретение исполинского облика, истинное бессмертие, а также зрение Инь-Ян, способное зреть сокрытое».
«Однако при освоении сего пути помни о строжайших запретах: не вкушай человеческой плоти, не познавай женской ласки, не проливай крови без нужды, не предавайся гневу, не погружайся в мирскую суету и не подвергай себя губительному влиянию чиновничьей ауры... Стоит нарушить хоть одну заповедь, как разум твой мгновенно померкнет. Ты навсегда утратишь человеческий облик и превратишься в безумное чудовище — Обезьяньего Демона».
«Однако при освоении сего пути помни о строжайших запретах: не вкушай человеческой плоти, не познавай женской ласки, не проливай крови без нужды, не предавайся гневу, не погружайся в мирскую суету и не подвергай себя губительному влиянию чиновничьей ауры... Стоит нарушить хоть одну заповедь, как разум твой мгновенно померкнет. Ты навсегда утратишь человеческий облик и превратишься в безумное чудовище — Обезьяньего Демона».
Хлоп!
Хлоп!
Перевернув последнюю страницу, Тао Цянь захлопнул книгу и бросил ее на стол.
Перевернув последнюю страницу, Тао Цянь захлопнул книгу и бросил ее на стол.
Он тяжело вздохнул и покачал головой.
Он тяжело вздохнул и покачал головой.
— Ну и жуть... Какая тоска.
— Ну и жуть... Какая тоска.
Его возмущение, разумеется, вызвали строгие запреты, необходимые для освоения этих техник.
Его возмущение, разумеется, вызвали строгие запреты, необходимые для освоения этих техник.
Первые несколько стилей еще выглядели разумно.
Первые несколько стилей еще выглядели разумно.
Но чем дальше, тем более дикими становились условия, а требования к последней, Обезьяньей форме, и вовсе переходили границы здравого смысла.
Но чем дальше, тем более дикими становились условия, а требования к последней, Обезьяньей форме, и вовсе переходили границы здравого смысла.
«Ладно, не есть человечину и избегать женщин — это еще куда ни шло, — размышлял Тао Цянь. — Но как соблюдать запрет на убийство и гнев? Это что же, мне даже злиться нельзя? И защитить себя в случае боя тоже?»
«Ладно, не есть человечину и избегать женщин — это еще куда ни шло, — размышлял Тао Цянь. — Но как соблюдать запрет на убийство и гнев? Это что же, мне даже злиться нельзя? И защитить себя в случае боя тоже?»
«А отказ от мирской суеты? Мне теперь, получается, вообще к людям соваться нельзя? Жить отшельником в лесу?»
«А отказ от мирской суеты? Мне теперь, получается, вообще к людям соваться нельзя? Жить отшельником в лесу?»
«И самое нелепое: держаться подальше от чиновничьей ауры... Это еще что за бред?»
«И самое нелепое: держаться подальше от чиновничьей ауры... Это еще что за бред?»
Размышляя об этом, Тао Цянь криво усмехнулся. Желание съязвить было просто непреодолимым.
Размышляя об этом, Тао Цянь криво усмехнулся. Желание съязвить было просто непреодолимым.
«Если судить по этим заповедям, у меня есть все основания полагать, что создатель метода, Старец Ста Птиц, на самом деле был каким-нибудь беглым буддийским монахом».
«Если судить по этим заповедям, у меня есть все основания полагать, что создатель метода, Старец Ста Птиц, на самом деле был каким-нибудь беглым буддийским монахом».
«А уж это условие с чиновничьей аурой... Явный намек на Великого Мудреца, Равного Небу, который когда-то имел несчастье примерить чин небесного конюха!»
«А уж это условие с чиновничьей аурой... Явный намек на Великого Мудреца, Равного Небу, который когда-то имел несчастье примерить чин небесного конюха!»
Тао Цянь ворчал про себя. Не будь у него возможности освоить эти техники безболезненно и без последствий благодаря своей уникальной способности, он бы даже не взглянул на этот трактат.
Тао Цянь ворчал про себя. Не будь у него возможности освоить эти техники безболезненно и без последствий благодаря своей уникальной способности, он бы даже не взглянул на этот трактат.
И дело было не в сложности тренировок или слабости самой магии — просто налагаемые ограничения граничили с абсурдом.
И дело было не в сложности тренировок или слабости самой магии — просто налагаемые ограничения граничили с абсурдом.
Эту брошюру с тем же успехом можно было озаглавить «Памятка новобранцу буддийского монастыря» — никто бы и разницы не заметил.
Эту брошюру с тем же успехом можно было озаглавить «Памятка новобранцу буддийского монастыря» — никто бы и разницы не заметил.
Впрочем, независимо от его желаний, в ближайшие дни — а может, и недели — к тренировкам приступить не удастся при всем желании.
Впрочем, независимо от его желаний, в ближайшие дни — а может, и недели — к тренировкам приступить не удастся при всем желании.
И дело тут было в банальной нехватке ресурсов.
И дело тут было в банальной нехватке ресурсов.
«Десять зверей, описанных в трактате: свинья, баран, собака, петух, бык, змея, ястреб, лошадь, слон и обезьяна, — прикинул он. — Судя по тексту, Слон и Обезьяна — самые могущественные формы».
«Десять зверей, описанных в трактате: свинья, баран, собака, петух, бык, змея, ястреб, лошадь, слон и обезьяна, — прикинул он. — Судя по тексту, Слон и Обезьяна — самые могущественные формы».
«Вот только для каждого стиля требуется уйма звериной крови. И ведь обычная скотина со скотобойни не подойдет».
«Вот только для каждого стиля требуется уйма звериной крови. И ведь обычная скотина со скотобойни не подойдет».
«Для свиной формы нужна кровь дикого вепря, для бараньей — кровь духовного овна, для собачьей — старого черного пса на грани смерти, для петушиной — радужного фазана... Дальше начинается совсем уж фантастика. Где мне, обычному человеку, сейчас искать белого слона или белую обезьяну? Такое даже богачам не под силу раздобыть в одночасье».
«Для свиной формы нужна кровь дикого вепря, для бараньей — кровь духовного овна, для собачьей — старого черного пса на грани смерти, для петушиной — радужного фазана... Дальше начинается совсем уж фантастика. Где мне, обычному человеку, сейчас искать белого слона или белую обезьяну? Такое даже богачам не под силу раздобыть в одночасье».
«Так что пока придется положить эту книгу на полку и просто пускать слюни. Потренироваться не выйдет».
«Так что пока придется положить эту книгу на полку и просто пускать слюни. Потренироваться не выйдет».
Тао Цянь раздосадованно вздохнул. Ситуация напоминала визит на цветочную баржу: прелестные девицы уже ластятся к тебе, обнимают за шею, а ты вдруг понимаешь, что в карманах гуляет ветер и нет ни единой мелкой монетки.
Тао Цянь раздосадованно вздохнул. Ситуация напоминала визит на цветочную баржу: прелестные девицы уже ластятся к тебе, обнимают за шею, а ты вдруг понимаешь, что в карманах гуляет ветер и нет ни единой мелкой монетки.
Вдоволь повздыхав над бесполезной пока книгой, Тао Цянь быстро взял себя в руки. У него все еще оставался запасной вариант.
Вдоволь повздыхав над бесполезной пока книгой, Тао Цянь быстро взял себя в руки. У него все еще оставался запасной вариант.
Он перевел взгляд на второй манускрипт и потянулся к нему руками.
Он перевел взгляд на второй манускрипт и потянулся к нему руками.
Это была безымянная тетрадь.
Это была безымянная тетрадь.
В отличие от потрёпанных «Игр ста птиц», происхождение этой грязной, засаленной рукописи было предельно ясным.
В отличие от потрёпанных «Игр ста птиц», происхождение этой грязной, засаленной рукописи было предельно ясным.
В ней указывались даже имя и возраст автора. Более того, тот оказался уроженцем уезда Сюньсянь — земляком прежнего владельца тела Тао Цяня.
В ней указывались даже имя и возраст автора. Более того, тот оказался уроженцем уезда Сюньсянь — земляком прежнего владельца тела Тао Цяня.
Поскольку сверхъестественное чутье подсказывало, что чтение этой книги способно лишить человека рассудка, Тао Цянь открывал её с предельной осторожностью.
Поскольку сверхъестественное чутье подсказывало, что чтение этой книги способно лишить человека рассудка, Тао Цянь открывал её с предельной осторожностью.
Поначалу его интересовала лишь записанная на самой последней странице техника культивации под названием «Канон бессмертной рыбы».
Поначалу его интересовала лишь записанная на самой последней странице техника культивации под названием «Канон бессмертной рыбы».
Однако, стоило ему перелистнуть первый пожелтевший лист и пробежаться глазами по строчкам, как нетерпение угасло. Жажда поскорее изучить магическое искусство отошла на второй план — Тао Цянь с головой погрузился в чтение дневника.
Однако, стоило ему перелистнуть первый пожелтевший лист и пробежаться глазами по строчкам, как нетерпение угасло. Жажда поскорее изучить магическое искусство отошла на второй план — Тао Цянь с головой погрузился в чтение дневника.
Автора этой рукописи звали У Мин.
Автора этой рукописи звали У Мин.
В молодости он был горе-ученым, раз за разом проваливавшим государственные экзамены. Не имея ни капли таланта к наукам, он тем не менее отличался непомерной гордыней и высокомерием.
В молодости он был горе-ученым, раз за разом проваливавшим государственные экзамены. Не имея ни капли таланта к наукам, он тем не менее отличался непомерной гордыней и высокомерием.
Лишь разменяв седьмой десяток, У Мин забросил книги и обратил свой взор к поискам бессмертия.
Лишь разменяв седьмой десяток, У Мин забросил книги и обратил свой взор к поискам бессмертия.
Этому пути он посвятил долгих тридцать лет, пока наконец не испустил дух на холодной постели в своем опустевшем доме, будучи уже глубоким стариком за девяносто.
Этому пути он посвятил долгих тридцать лет, пока наконец не испустил дух на холодной постели в своем опустевшем доме, будучи уже глубоким стариком за девяносто.
Для соседей и даже для собственных детей он оставался лишь вздорным, упрямым стариком, лишенным капли самокритики и вечно витающим в облаках.
Для соседей и даже для собственных детей он оставался лишь вздорным, упрямым стариком, лишенным капли самокритики и вечно витающим в облаках.
Тао Цянь не спешил судить покойного так строго, хотя и понимал: У Мин явно потерпел крах в своих поисках. Иначе он не встретил бы смерть в нищете и одиночестве.
Тао Цянь не спешил судить покойного так строго, хотя и понимал: У Мин явно потерпел крах в своих поисках. Иначе он не встретил бы смерть в нищете и одиночестве.
Что же до «Канона бессмертной рыбы», тот, по всей видимости, стал его единственной истинной находкой на духовном поприще.
Что же до «Канона бессмертной рыбы», тот, по всей видимости, стал его единственной истинной находкой на духовном поприще.
Более того, именно эта техника, скорее всего, и свела старика в могилу — зловещие побочные эффекты практики уже отчетливо отпечатались в сознании Тао Цяня.
Более того, именно эта техника, скорее всего, и свела старика в могилу — зловещие побочные эффекты практики уже отчетливо отпечатались в сознании Тао Цяня.
Однако по мере того как его глаза скользили по неровным строчкам, Тао Цянь понимал: тридцать лет странствий У Мина таили в себе куда больше, чем казалось на первый взгляд.
Однако по мере того как его глаза скользили по неровным строчкам, Тао Цянь понимал: тридцать лет странствий У Мина таили в себе куда больше, чем казалось на первый взгляд.
Эта рукопись была не просто сборником заклинаний, а автобиографией.
Эта рукопись была не просто сборником заклинаний, а автобиографией.
В ней старик подробно запечатлел свои попытки отыскать истинное Дао, паломничества к святыням и опасные приключения, выпавшие на его долю.
В ней старик подробно запечатлел свои попытки отыскать истинное Дао, паломничества к святыням и опасные приключения, выпавшие на его долю.
Правда, писал У Мин уже на грани безумия, отчего повествование вышло путаным и бессвязным. У обычного человека чтение этих записей вызвало бы лишь глубокое отвращение, а при попытке вникнуть в суть — повредило бы рассудок.
Правда, писал У Мин уже на грани безумия, отчего повествование вышло путаным и бессвязным. У обычного человека чтение этих записей вызвало бы лишь глубокое отвращение, а при попытке вникнуть в суть — повредило бы рассудок.
Разумеется, Тао Цянь благодаря своей способности легко перенес этот пагубный ментальный удар.
Разумеется, Тао Цянь благодаря своей способности легко перенес этот пагубный ментальный удар.
Лист ложился за листом.
Лист ложился за листом.
Недоумение на лице Тао Цяня сменялось жгучим любопытством, затем приходило понимание, перераставшее в лихорадочный восторг... Эмоции сменяли друг друга так стремительно, что случайный наблюдатель в этом тусклом свете наверняка счел бы юношу сумасшедшим.
Недоумение на лице Тао Цяня сменялось жгучим любопытством, затем приходило понимание, перераставшее в лихорадочный восторг... Эмоции сменяли друг друга так стремительно, что случайный наблюдатель в этом тусклом свете наверняка счел бы юношу сумасшедшим.
Минуты текли незаметно. Наконец Тао Цянь добрался до последней страницы.
Минуты текли незаметно. Наконец Тао Цянь добрался до последней страницы.
Здесь он замер, не решаясь читать дальше.
Здесь он замер, не решаясь читать дальше.
Несмотря на защиту от безумия, юноша чувствовал себя совершенно опустошенным, будто только что уцелел в смертельной схватке.
Несмотря на защиту от безумия, юноша чувствовал себя совершенно опустошенным, будто только что уцелел в смертельной схватке.
В каком-то смысле так оно и было.
В каком-то смысле так оно и было.
Только бороться ему пришлось за собственный разум.
Только бороться ему пришлось за собственный разум.
Прежде он и подумать не мог, что обычное чтение дневника может истощить волю до такой степени.
Прежде он и подумать не мог, что обычное чтение дневника может истощить волю до такой степени.
И все же он не прерывался ни на миг, упорно продвигаясь сквозь путаные мемуары Отшельника Сюньсяня, пока не перевернул предначертанную страницу.
И все же он не прерывался ни на миг, упорно продвигаясь сквозь путаные мемуары Отшельника Сюньсяня, пока не перевернул предначертанную страницу.
Что он чувствовал теперь?
Что он чувствовал теперь?
На душе у Тао Цяня было неспокойно.
На душе у Тао Цяня было неспокойно.
Первыми эмоциями, захлестнувшими его, стали глубокое отторжение, брезгливость и страх. Никакого трепета, зависти или благоговения, которые обычно испытывают простые смертные при словах «путь бессмертия» или «великое Дао», он не ощутил и в помине.
Первыми эмоциями, захлестнувшими его, стали глубокое отторжение, брезгливость и страх. Никакого трепета, зависти или благоговения, которые обычно испытывают простые смертные при словах «путь бессмертия» или «великое Дао», он не ощутил и в помине.
Причина была проста.
Причина была проста.
На страницах дневника не было ни парящих в облаках благообразных мудрецов, ни безмятежной свободы.
На страницах дневника не было ни парящих в облаках благообразных мудрецов, ни безмятежной свободы.
Вместо этого перед ним предстал жуткий, извращенный, жестокий и глубоко омерзительный мир культивации.
Вместо этого перед ним предстал жуткий, извращенный, жестокий и глубоко омерзительный мир культивации.
И хотя Тао Цянь, унаследовав воспоминания революционера и прежнего владельца тела, а также пережив кошмар на пристани, уже догадывался о здешних порядках, чужая исповедь, полная леденящих кровь подробностей, потрясла его до глубины души.
И хотя Тао Цянь, унаследовав воспоминания революционера и прежнего владельца тела, а также пережив кошмар на пристани, уже догадывался о здешних порядках, чужая исповедь, полная леденящих кровь подробностей, потрясла его до глубины души.
«В шестьдесят лет У Мин покинул родной дом в поисках бессмертных, — мысленно восстанавливал хронологию Тао Цянь. — Но вместо чудес на него посыпались несчастья».
«В шестьдесят лет У Мин покинул родной дом в поисках бессмертных, — мысленно восстанавливал хронологию Тао Цянь. — Но вместо чудес на него посыпались несчастья».
«Сперва он угодил в лапы к разбойникам, промышлявшим черной магией. Его едва не пустили на мясо. Едва унеся ноги, он наткнулся на постоялый двор, принадлежавший зловещим практикам левой тропы. Стоило бедолаге съесть предложенное угощение, как он превратился в черного осла. В этом обличье его нещадно избивали и заставляли работать на износ долгих пять лет».
«Сперва он угодил в лапы к разбойникам, промышлявшим черной магией. Его едва не пустили на мясо. Едва унеся ноги, он наткнулся на постоялый двор, принадлежавший зловещим практикам левой тропы. Стоило бедолаге съесть предложенное угощение, как он превратился в черного осла. В этом обличье его нещадно избивали и заставляли работать на износ долгих пять лет».
«Когда он уже совсем отчаялся, его спас проезжий даос. У Мину позволили следовать за спасителем в монастырь для обучения. Благодаря невероятному усердию он быстро преуспел: седые волосы вновь потемнели, а дряхлое тело налилось былой силой молодости».
«Когда он уже совсем отчаялся, его спас проезжий даос. У Мину позволили следовать за спасителем в монастырь для обучения. Благодаря невероятному усердию он быстро преуспел: седые волосы вновь потемнели, а дряхлое тело налилось былой силой молодости».
«Но радость была недолгой. Однажды ночью, в час кровавой луны, У Мин случайно увидел, как его наставник обратился в жуткую тварь и заживо сожрал больше десятка его собратьев по обучению. Чтобы спастись, У Мин без раздумий прыгнул в выгребную яму. Дождавшись, пока чудовище насытится и уснет, он, с ног до головы измазанный нечистотами, сбежал под покровом ночи».
«Но радость была недолгой. Однажды ночью, в час кровавой луны, У Мин случайно увидел, как его наставник обратился в жуткую тварь и заживо сожрал больше десятка его собратьев по обучению. Чтобы спастись, У Мин без раздумий прыгнул в выгребную яму. Дождавшись, пока чудовище насытится и уснет, он, с ног до головы измазанный нечистотами, сбежал под покровом ночи».
«После этого У Мин много лет скитался по разным провинциям. Крохи знаний, почерпнутые в обители монстра, позволяли ему худо-бедно выдавать себя за заклинателя».
«После этого У Мин много лет скитался по разным провинциям. Крохи знаний, почерпнутые в обители монстра, позволяли ему худо-бедно выдавать себя за заклинателя».
«Несмотря на бесконечные беды, он не терял надежды. Стоило ему услышать слух о каком-нибудь чуде или сверхъестественном явлении, как он тут же срывался с места и спешил туда».
«Несмотря на бесконечные беды, он не терял надежды. Стоило ему услышать слух о каком-нибудь чуде или сверхъестественном явлении, как он тут же срывался с места и спешил туда».
«Так прошло еще больше вечности. У Мин уже сбился со счета, сколько раз оказывался на волосок от гибели. Его тело все еще держалось, но рассудок и душа были истерзаны, превратившись в безвольные руины».
«Так прошло еще больше вечности. У Мин уже сбился со счета, сколько раз оказывался на волосок от гибели. Его тело все еще держалось, но рассудок и душа были истерзаны, превратившись в безвольные руины».
«Вероятно, почувствовав приближение смерти, старик решился на отчаянный шаг».
«Вероятно, почувствовав приближение смерти, старик решился на отчаянный шаг».
«Прознав, что в неких краях обитает могущественный великий адепт, У Мин из последних сил отправился к нему. Отдав все накопленные за долгие годы сбережения, он наконец выменял заветное писание, сулящее постижение Небесного Дао».
«Прознав, что в неких краях обитает могущественный великий адепт, У Мин из последних сил отправился к нему. Отдав все накопленные за долгие годы сбережения, он наконец выменял заветное писание, сулящее постижение Небесного Дао».
«Это тайное искусство именовалось "Каноном бессмертной рыбы"».
«Это тайное искусство именовалось "Каноном бессмертной рыбы"».
***
***
Тао Цянь сжал в пальцах засаленную тетрадь. Нахмурившись, он еще раз мысленно пробежался по трагической судьбе несчастного искателя бессмертия.
Тао Цянь сжал в пальцах засаленную тетрадь. Нахмурившись, он еще раз мысленно пробежался по трагической судьбе несчастного искателя бессмертия.
В тишине комнаты раздался его негромкий, полный горечи вздох:
В тишине комнаты раздался его негромкий, полный горечи вздох:
— Беспросветный, ужасающий кошмар...
— Беспросветный, ужасающий кошмар...
Он еще не читал саму технику на последнем листе, но финал жизни У Мина и сигналы, посылаемые шестым чувством, не оставляли сомнений.
Он еще не читал саму технику на последнем листе, но финал жизни У Мина и сигналы, посылаемые шестым чувством, не оставляли сомнений.
То, ради чего Отшельник Сюньсянь пожертвовал всем до последнего гроша, вовсе не являлось истинным путем к бессмертию.
То, ради чего Отшельник Сюньсянь пожертвовал всем до последнего гроша, вовсе не являлось истинным путем к бессмертию.
Скорее всего, именно эта долгожданная награда и уложила его на смертный одр.
Скорее всего, именно эта долгожданная награда и уложила его на смертный одр.
С этой тяжелой мыслью Тао Цянь дрожащими пальцами перевернул последнюю страницу.
С этой тяжелой мыслью Тао Цянь дрожащими пальцами перевернул последнюю страницу.
В то же мгновение его зрачки сузились от невольного ужаса. На лице отразился неподдельный шок — словно он заглянул в саму бездну.
В то же мгновение его зрачки сузились от невольного ужаса. На лице отразился неподдельный шок — словно он заглянул в саму бездну.
На листе по-прежнему виднелся почерк У Мина.
На листе по-прежнему виднелся почерк У Мина.
Но если на предыдущих страницах каракули безумца казались просто неразборчивыми, то по сравнению с тем, что предстало перед глазами Тао Цяня сейчас, они были верхом каллиграфии.
Но если на предыдущих страницах каракули безумца казались просто неразборчивыми, то по сравнению с тем, что предстало перед глазами Тао Цяня сейчас, они были верхом каллиграфии.
Перед ним пестрели кроваво-красные, кошмарно искаженные древние иероглифы.
Перед ним пестрели кроваво-красные, кошмарно искаженные древние иероглифы.
Казалось, будто на бумаге запечатлены гротескные чудовища, тянущие к нему когтистые лапы и истошно вопящие прямо в лицо:
Казалось, будто на бумаге запечатлены гротескные чудовища, тянущие к нему когтистые лапы и истошно вопящие прямо в лицо:
«Канон бессмертной рыбы?!»
«Канон бессмертной рыбы?!»
«Какая к черту рыба?! Это наживка! Смертоносный крючок!»
«Какая к черту рыба?! Это наживка! Смертоносный крючок!»
«Кто бы это ни читал! Не смей практиковать! Заклинаю, не вздумай практиковать!»
«Кто бы это ни читал! Не смей практиковать! Заклинаю, не вздумай практиковать!»
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...