Поведение австрийских солдат показалось бы людям двадцать первого столетия верхом глупости, однако в эпоху линейной пальбы оно выглядело совершенно естественным.
При меткости кремнёвого ружья требовалось выпустить добрую сотню пуль, чтобы одна, быть может, влетела в щель между зубцами и поразила человека.
Поэтому солдаты давно привыкли стоять перед врагом во весь рост с беспечной небрежностью.
Наконец кто-то опомнился и тревожно закричал:
— Должно быть, это егеря!
Солдаты роты Циммермана уже пригнулись, чтобы укрыться, но кто-то возразил:
— Нет, точно нет! Я не видел у них молотков.
В эту эпоху зарядить егерский штуцер — то есть нарезное ружьё — было делом неимоверно трудным: пулю приходилось заколачивать в ствол тяжёлым молотком.
Стоявший рядом сержант тоже покачал головой:
— И такой скорострельности у егерей быть не может.
Всего лишь двадцать секунд прошло после того, как их ротный был сражён, — и уже прилетел второй залп. Обыкновенно же перезарядить егерское ружьё требовалось никак не меньше сорока секунд.
С этими словами сержант снова припал к бойнице и высунулся наружу, желая разглядеть всё толком.
И французские стрелки с готовностью записали на свой счёт ещё один боевой трофей.
С соседнего орудийного дворика пригибаясь прибежал австрийский лейтенант и отчаянно замахал руками:
— Ложись! Всем пригнуться!
Но и он опоздал: ещё пятеро солдат были сражены пулями, прилетевшими из-под крепостных стен.
Каких-нибудь три-четыре минуты — и рота Циммермана потеряла тридцать шесть человек.
Лейтенант выкрикнул во всю глотку:
— Разве ваш командир не доводил до вас последний приказ?! Не маячить у амбразур, не стоять на открытом месте, держаться как можно ниже!
Солдаты невольно перевели взгляд на ротного Циммермана, распростёртого подле в луже крови.
Кто-то крикнул:
— Ротный ничего такого не говорил... Но почему же надо так делать?
— Французы получили новое ружьё! Они могут со ста шагов бить нас наверняка!
— Эт... это правда?
— Болван! Конечно правда, — рявкнул лейтенант. — Иначе с чего бы артиллеристы гибли такими толпами!
Считая со второго дня осады Кёльна, артиллеристы на крепостных верках, особенно на внешней линии обороны, теряли каждый день свыше двухсот человек.
Даже при кавалерийском налёте за целое сражение столько канониров не погибало.
А здесь французские егеря пробирались под самые стены, в мёртвую, непростреливаемую для крепостных пушек зону, и новейшими нарезными ружьями Огюста 1790 года выбивали орудийную прислугу одного за другим.
Благодаря капсюльному замку новая винтовка била заметно дальше обычных штуцеров, и австрийцам было почти невозможно дать по ним действенный ответный огонь.
В первые дни австрийцы до того исстрадались от этой напасти, что выслали крупные силы пехоты за стены — разогнать французских егерей.
Но позади стрелков уже давно стояли наготове французские батареи.
Стоило австрийской пехоте показаться наружу, как её встречали картечными залпами.
После нескольких подобных попыток австрийская пехота понесла тяжёлые потери, и волей-неволей был издан приказ: артиллеристам как можно ниже пригибаться, спасаясь от вражеских стрелков.
Но при этом скорострельность пушек упала до удручающе ничтожного уровня.
Французская артиллерия и без того превосходила орудия кёльнского гарнизона числом — Массена стянул к городу Королевский артиллерийский батальон и все трофейные пушки, захваченные в прежних боях, всего свыше двухсот стволов, — так что обстрел превратился почти в одностороннее избиение.
Всего через двенадцать дней осады французы взяли один из четырёх главных фортов Кёльна. Второй был уже на грани падения.
А такие крепостные группы держатся лишь взаимной поддержкой: едва падёт один форт, как возникают обширные непростреливаемые зоны, и брать остальные становится несравнимо легче.
Солдаты роты Циммермана стояли бледные как полотно и с ужасом сознавали, что их давешнее выглядывание из-за бруствера было чистым самоубийством.
А потом до них вдруг дошло, почему же именно их, пехотную роту, поставили к пушкам.
Судя по всему, артиллерийскую прислугу французские егеря уже почти всю перестреляли...
От этой мысли они невольно вжались в камни ещё сильнее.
До самого наступления темноты эта восемнадцатифунтовая пушка так и не сделала ни единого выстрела.
Наутро, едва рассвело.
К орудийной позиции роты Циммермана подошёл австрийский майор — только в сумраке офицеры ещё осмеливались появляться на верках.
— Молодцы! Вы показали себя отлично! — Он обвёл глазами понурых солдат и принялся громко ободрять их: — Мы уже перевалили через самый опасный рубеж.
— Двадцать тысяч британских подкреплений уже высадились в Гамбурге и через полмесяца будут здесь.
— А части генерала Блюхера завершили отдых и переформирование и могут подоспеть даже раньше англичан.
— О нём-то вы уж точно слышали. Да-да, тот самый прусский генерал, который, стиснутый со всех сторон французами, прорвал вражеские заслоны и увёл свой корпус обратно за Рейн!
— В скором времени под нашей рукой будет шестьдесят тысяч штыков. И французы навсегда застрянут перед кёльнскими твердынями!
Да, ныне в стане союзников уже одно то, что удалось сдержать французский натиск, почиталось редкостной победой.
Заметив, что в глазах солдат вновь забрезжила отвага, австрийский майор удовлетворённо хлопнул в ладоши и обвёл рукой стоявшие вокруг пушки:
— Пусть же французишки увидят, как вы...
Он осёкся на полуслове, заметив своего штаб-офицера: тот опрометью бежал к нему с перекошенным лицом и, припав к уху, принялся что-то торопливо шептать.
Майор вытаращил глаза и, не сдержавшись, вскричал:
— Что?! Пруссия вышла из антифранцузского союза...
Не обращая более внимания на ошеломлённых солдат, он круто повернулся и бросился к главному штабу крепости.
Не прошло и часа, как весть о перемирии между Пруссией и Францией разнеслась повсюду. Весь Кёльн огласился стоном отчаяния.
Пусть в крепости не было ни одного прусского солдата, ответный огонь оборонявшихся от одного этого известия разом ослаб на несколько порядков.
В нижнем ярусе форта майор наконец добрался до только что доставленной депеши.
В ней значилось: позавчера Пруссия официально объявила о выходе из антифранцузской коалиции и отзывает все свои войска на родину.
Пруссия признаёт французское владычество над областью Гельдерн и в течение месяца отзывает оттуда всех своих чиновников.
Пруссия отныне отказывается от какой-либо враждебной политики в отношении Франции...
А Франция со своей стороны отказывается от военных репараций и освобождает всех прусских военнопленных, за исключением высших офицеров...
Отказ от репараций был продиктован отнюдь не щедростью Жозефа: из Пруссии попросту невозможно было выжать ни гроша, а настойчивое требование контрибуции лишь выжгло бы в сердцах пруссаков глубокую ненависть к Франции.
— Вероломные прусские отбросы!
Майор в ярости швырнул бумагу на стол и глухо прорычал:
— Пусть даже без них — мы удержим Кёльн!
Он ещё не договорил, как сверху, с крепостных верков, донёсся усилившийся треск ружейной пальбы.
Дверь рывком распахнулась, и в комнату ввалился штабной офицер, едва переводя дух:
— Фра... французы захватили центральный вал!
Центральный вал был второю, самою мощною крепостною оградою.
Позади неё ещё имелся внутренний обвод, но там пространство было столь тесно, что под пушечным огнём он долго бы не выстоял.
Майор опрометью кинулся вон: в крепости имелся потайной ход, по которому он мог перебраться в северную часть твердыни, в другой форт, и там продолжать бой.
(Конец главы)

Комментарии

Загрузка...