От лица Наоки Айбы:— Сама рана уже затянулась.
Врач произнёс эти слова, осматривая моё правое плечо во время обследования перед выпиской.
Мама тоже находилась со мной в кабинете.
Слушая объяснения врача, она опустила взгляд на выданные ей документы. Учитывая её профессию, большинство медицинских терминов наверняка были ей знакомы. Выражение её лица оставалось спокойным, но в тот момент, когда врач снял с моей раны защитную повязку, её пальцы слегка сжали бумаги.
Я посмотрел в зеркало рядом с процедурным столом.
От правого плеча вниз по предплечью... Нет, по верхней части руки неровными участками тянулась свежая красная кожа. Большая часть ожога уже покрылась тонким слоем новой кожи, но некоторые участки всё ещё оставались настолько тёмными, что с первого взгляда было понятно — рана ещё не зажила окончательно.
Даже при небольшом движении руки кожу в глубине раны неприятно стягивало, вызывая тупую ноющую боль.
До сих пор ожог был скрыт под бинтами, поэтому сейчас я впервые увидел его целиком.
Во время перевязок мне иногда удавалось мельком разглядеть отдельные участки, но прежде у меня никогда не хватало спокойствия, чтобы как следует рассмотреть всю рану, тянувшуюся от плеча вниз по руке.
Когда боль была особенно сильной, даже простое снятие бинтов заставляло всё моё тело напрягаться.
— Однако на более глубоких участках могут остаться постоянные рубцы. Со временем изменение цвета кожи должно стать менее заметным, но мы не можем гарантировать, что она полностью вернётся к прежнему состоянию.
— А он сможет нормально двигать рукой? — спросила мама.
— Восстановление идёт хорошо. Если он не будет перенапрягаться и продолжит выполнять назначенные упражнения для восстановления подвижности, серьёзных проблем в повседневной жизни, скорее всего, не возникнет. Однако если он станет избегать движений из-за боли или ощущения стянутости, подвижность плечевого сустава может оказаться ограниченной.
Слушая объяснение, я слегка приподнял правую руку.
Кожу глубоко в плече натянуло, а следом появилась тупая боль. Она была недостаточно сильной, чтобы заставить меня поморщиться, но до возможности свободно поднять руку прямо над головой было ещё далеко.
— Какой уход потребуется дома?
— Наносите это лекарство дважды в день. Избегайте трения в области раны, прямых солнечных лучей и раздражения от одежды. Если боль усилится или вы заметите какие-либо изменения кожи, немедленно обратитесь в больницу.
Каждый раз, когда врач объяснял что-нибудь важное, мама делала короткие пометки на полях документов.
— А что насчёт купания?
— Пока ограничьтесь душем. Перед выпиской медсестра ещё раз подробно объяснит правила ухода.
— Он собирается завтра вернуться в школу.
— Посещать занятия можно. Однако пока ему следует отказаться от физкультуры и переноски тяжёлых предметов. Кроме того, нужно следить, чтобы в людных местах никто случайно не задел его правое плечо.
Врач перевёл взгляд на меня.
— Выписка из больницы не означает, что лечение завершено. Не перенапрягайтесь. Если почувствуете боль или усталость, сразу отдыхайте.
— Я понял.
— Люди, которые отвечают настолько быстро, обычно и склонны больше остальных себя перенапрягать. Именно поэтому я особо на этом настаиваю.
После столь мягкого, но твёрдого замечания врача мне нечего было возразить.
А стоявшая рядом мама даже слегка кивнула в знак согласия.
— Всё именно так, как говорит доктор.
— Мам, тебе необязательно тоже подключаться.
— Я говорю это потому, что твоему "со мной всё нормально" нельзя доверять.
Мама ответила, но в её голосе не было привычной уверенности. Её взгляд по-прежнему был прикован к моему правому плечу.
Чувства, отражавшиеся в её глазах, совершенно не соответствовали спокойному выражению лица, которое она обычно сохраняла как медицинский работник.
После того как врач дал нам последние указания, рану снова закрыли свежей защитной повязкой.
Выйдя из кабинета, мама некоторое время молча шла по коридору.
— Мам?
— Что такое?
— Да ничего. Просто ты какая-то тихая.
— Я лишь обдумывала объяснения врача.
Ответив, мама остановилась.
— Наоки.
— Что?
— Ты ведь не думаешь, что неважно, останется у тебя шрам или нет, главное, что Микагэ-сан удалось спасти?
Она словно прочитала мои мысли, и я не нашёлся с ответом.
— У тебя всё на лице написано.
— Ну, не то чтобы я настолько...
— Я не говорю, что ты должен сожалеть о спасении человека. Но не смей думать, будто совершенно неважно, что случится с твоим собственным телом.
Мама говорила тихо.
Это больше походило не на выговор, а на слова, которыми она пыталась напомнить что-то самой себе.
— И не думай, что Микагэ-сан — единственная, кому больно смотреть на эту рану.
Сказав это, мама снова направилась к моей больничной палате.
Следуя за ней в нескольких шагах позади, я вспомнил, как сильно сжались её пальцы, державшие документы, когда она впервые увидела мой ожог.
Для меня эта рана была доказательством того, что Микагэ осталась жива. Но для мамы она была наглядным свидетельством того, что её сын мог никогда не вернуться домой.
Когда мы вернулись в палату, Кохару ждала нас у окна. Она всё ещё ни разу не видела саму рану. Заметив наше возвращение, она внимательно посмотрела на нас обоих.
— Ну что сказал врач?
— Сказал, что меня можно выписывать по плану.
— И всё?
— Ещё велел не перенапрягаться.
— Да наверняка он сказал что-то ещё!
— За раной нужно продолжать ухаживать, в школе пока нельзя заниматься физкультурой... Ну и всё в таком духе.
— А что насчёт шрамов?
Этот вопрос застал меня врасплох, и с ответом я запоздал на целую секунду.
Кохару прищурилась.
— Шрам останется?
— Пока неизвестно. Врач сказал, что со временем след должен побледнеть.
— Значит, он всё-таки может остаться.
— Сказали, что такая вероятность есть.
Я старался говорить как можно непринуждённее, но выражение лица Кохару нисколько не смягчилось. Всякий раз, когда она приходила навещать меня, ожог был скрыт под бинтами или одеждой.
Кохару до сих пор не представляла, насколько обширной на самом деле была рана. Я думал, что будет лучше, если смогу пройти лечение, так ни разу ей ничего и не показав.
Даже увидев ожог, Кохару всё равно не смогла бы с ним ничего поделать, a если это лишь заставит её волноваться ещё сильнее, то лучше уж скрывать рану до полного завершения лечения.
— Наоки, ты действительно собираешься это надеть?
Мама посмотрела на лежавшую на кровати рубашку с длинными рукавами.
— На улице ведь жарко.
— Мне сказали, что лучше не подвергать рану солнечному свету.
— Но ты ведь можешь надеть футболку, а поверх неё лёгкую кофту?
— Продевать руку через два комплекта рукавов будет ещё неудобнее. Одной рубашки достаточно.
Она была сделана из мягкой ткани. Мама специально принесла её, поскольку та была гораздо приятнее для кожи, чем рубашки, которые я носил до госпитализации.
Сначала я просунул в рукав левую руку, а затем осторожно продел правую в другой.
Хотя я старался почти не двигать плечом, в тот момент, когда ткань коснулась раны, у меня перехватило дыхание.
— Больно? — Кохару сразу это заметила.
— Просто немного задело.
— Значит, всё-таки больно!
— Я ведь не говорил, что боли совсем нет.
— Как же нечестно ты выражаешься!
— В каком смысле?
— Сначала говоришь: "Со мной всё нормально", а потом оказывается, что тебе "всего лишь немного больно"!
Во время пожара я поступал точно так же. Всякий раз, когда Микагэ беспокоилась о моей ране, я говорил, что она лишь немного болит.
На самом деле ожог, протянувшийся от правого плеча вниз по руке, причинял мучительную боль, а напрягать руку было невероятно трудно.
Но тогда я не мог позволить себе говорить правду. Если бы девушка у меня на спине услышала, что рука начинает отказывать, Микагэ запаниковала бы ещё сильнее.
— Сейчас действительно болит гораздо меньше, чем тогда.
— Да мне это ни о чём не говорит! Я ведь не знаю, насколько сильно тебе было больно тогда!
— Кохару.
Мама предостерегающе произнесла её имя. Кохару надула губы, но перестала меня допрашивать.
Мы закончили собирать вещи и проверили, ничего ли не забыли.
Я провёл в этой больничной палате больше недели, но после того, как все вещи оказались собраны, от моего пребывания здесь осталось удивительно мало следов.
Столик возле кровати. Белый потолок, на который я смотрел бесчисленное количество раз.
Бесконечное стрекотание цикад за окном.
Дни, которые сразу после госпитализации казались бесконечными, теперь, в день выписки, воспринимались почти как короткий сон, отделённый от обычной жизни.
— Ну что, пойдём?
По предложению мамы мы покинули больничную палату. С самой ходьбой проблем не возникало.
Из-за того, что я берёг правое плечо, осанка была немного неестественной, но самой возможности самостоятельно пройти по коридору было более чем достаточно.
Мы спустились на лифте, оплатили счета и завершили оформление документов на выписку. Как только автоматические двери главного входа открылись, на меня обрушился летний зной.
— Жарко...
Слово вырвалось само собой. Похоже, я слишком привык к больничным кондиционерам, поскольку солнечные лучи казались ещё беспощаднее, чем я помнил.
Я уже начал жалеть, что надел рубашку с длинными рукавами.
— Вот поэтому я и говорила, что лучше надеть что-нибудь лёгкое поверх футболки, — с усталым вздохом заметила мама.
— Я уже надел эту рубашку, так что всё нормально.
— Братик, а пот не будет щипать твою рану?
— Вы двое в последнее время слишком уж обо мне беспокоитесь.
— А по чьей, интересно, вине?! — немедленно парировала Кохару.
Я тихонько вздохнул, пока мы направлялись к парковке. Слушая, как они вдвоём суетятся вокруг меня, я начинал по-настоящему осознавать, что меня наконец выписали.
Даже уход из больничной палаты не вызывал такого ощущения. По дороге домой мама и Кохару снова и снова повторяли одни и те же наставления.
"Если в школе почувствуешь себя плохо, сразу иди в медпункт". "Не носи учебники или тяжёлые сумки одной правой рукой."
"Будь осторожен на лестницах и в толпе, чтобы никто не задел твоё правое плечо."
— Понял я.
— Сказать "понял" кто угодно может.
— Вот именно! Братиковому "понял" тоже нельзя доверять!
— Да ты вообще на чьей стороне?!
— На маминой.
— Даже не задумалась, значит.
Мы продолжали препираться в таком духе, пока за окном не показались знакомые улицы нашего района.
Машина подъехала и остановилась перед нашим домом. Когда входная дверь открылась, нас встретил привычный домашний запах, совершенно не похожий на больничный.
Стиральный порошок. Деревянная обувница. Едва уловимый аромат кофе, который мама сварила утром.
Запахи, на которые обычно я даже не обращал внимания, теперь почему-то вызывали удивительно сильную ностальгию.
— Я дома.
Только произнеся эти слова, я осознал, что люди, которые обычно отвечали на моё приветствие, вернулись домой вместе со мной.
И всё же мама мягко ответила из-за моей спины:
— С возвращением.
Чуть позже Кохару вошла в прихожую, сняла обувь и тихонько добавила:
— ...С возвращением.
— Ага.
Даже от такого простого обмена словами где-то глубоко в груди стало тепло.
Я направился к себе в комнату. Учебники и недочитанная книга, которые я оставил перед госпитализацией, всё ещё лежали на столе.
Одеяло на кровати было аккуратно расправлено, а вокруг не виднелось ни пылинки.
Должно быть, мама или Кохару убирались здесь, пока меня не было. Стоило мне открыть окно, как комнату наполнило громкое стрекотание цикад.
Казалось бы, точно такие же звуки я слышал через больничное окно, но здесь они почему-то воспринимались совершенно иначе.
Я наконец-то дома.
Осознание этого пришло, когда я присел на кровать, и вся накопившаяся усталость внезапно навалилась разом. Я собирался лишь ненадолго прилечь и положить голову на подушку, но, похоже, уснул практически мгновенно.
Когда я снова открыл глаза, солнечный свет за окном уже приобрёл тёплый оранжевый оттенок.
Прошло почти два часа.
— Я ещё даже в школу не вернулся, а уже такое...
Стоило мне приподняться, как правое плечо пронзила пульсирующая боль, заставившая поморщиться. Выписка из больницы вовсе не означала, что моя выносливость волшебным образом вернулась к прежнему состоянию.
И уже в первый день дома мне пришлось на собственном опыте понять, почему и врач, и мама столько раз предупреждали меня не перенапрягаться.
После ужина я быстро принял душ, как и разрешил врач. Я осторожно помылся, стараясь не тереть ожог, а затем вернулся в комнату, чтобы сменить защитную повязку.
Однако тут возникла проблема. Я никак не мог нормально дотянуться до задней части правого плеча. В больнице этим занимались медсёстры.
Дома я мог бы просто попросить маму, но из кухни доносился её голос — она разговаривала с кем-то по телефону. Судя по всему, разговор касался работы и вряд ли должен был закончиться в ближайшее время.
Я установил на столе зеркало и, проверяя расположение раны, потянулся за лекарством левой рукой. Но когда попытался вывернуть руку достаточно далеко, чтобы справиться самостоятельно, кожу на плече сильно натянуло.
— Кх...!
Я резко втянул воздух и замер. Именно в этот момент в дверь дважды постучали.
— Братик, твоё полотенце...
Кохару открыла дверь, даже не дождавшись моего ответа. В руках она держала полотенце, которое я забыл в ванной.
Я ещё не успел надеть рубашку, поэтому верхняя часть тела оставалась обнажённой. Взгляд Кохару мгновенно остановился на моём открытом правом плече.
Выражение её лица застыло.
— ...Это...
Её голос дрогнул.
— Ты хотя бы дожидайся ответа, прежде чем входить.
Я инстинктивно отвернулся и потянулся за лежавшей неподалёку рубашкой.
— Подожди.
— Мама сейчас придёт и нанесёт мне лекарство, так что пока выйди...
— Подожди!
На этот раз она произнесла это громче, заставив меня остановиться. Обернувшись, я увидел, что Кохару так и стоит неподвижно возле двери.
Она смотрела на ожог, тянувшийся от моего правого плеча вниз по руке, и краска постепенно сходила с её лица.
— В больнице... он ведь всегда был закрыт бинтами, поэтому...
— Ну, это не совсем то, чем хочется хвастаться.
— Мне никто не говорил... что он настолько большой.
— Я не видел особого смысла специально об этом рассказывать.
— Есть в этом смысл!
Кохару сделала шаг ко мне.
Она подняла руку, словно собираясь прикоснуться к ране, но остановилась на полпути.
— Мама это видела?
— Сегодня на осмотре.
— Значит, только я одна ничего не знала...
— Я не пытался от тебя это скрывать. Просто не было подходящего случая показать.
— Разве это не называется "скрывать"?!
Мне нечего было возразить. Продолжая смотреть на рану, Кохару робко приблизила руку.
— Если я прикоснусь... будет больно?
— Сам ожог пока лучше не трогать.
— Тогда... вот здесь?
Она указала на край моей спины, где кожа не пострадала.
— Там можно.
Услышав мой ответ, Кохару осторожно обошла пальцами покрасневшую кожу и прикоснулась к здоровому участку рядом с ней.
Её прохладный палец коснулся моей спины.
— Тебе было больно?
— Сейчас уже не настолько сильно.
— Я не про сейчас! Во время пожара!
Я не смог ответить сразу.
Притворяться, будто тогда мне совсем не было больно, не имело смысла. Когда рана была прямо перед её глазами, она всё равно бы мне не поверила.
— ...Было больно, — признался я. — Когда обрушился потолок, я даже не понял, что произошло, a потом внезапно стало невыносимо горячо, и двигать правой рукой стало трудно.
— И даже после этого... ты продолжал нести её?
— Ага.
— Тогда почему ты не опустил её на землю?!
— Она не могла ходить. Если бы я её опустил, она бы не смогла двигаться дальше.
Кончики пальцев Кохару едва заметно задрожали.
— Этот след... ведь может никогда не исчезнуть, правда?
— Сказали, что со временем должен побледнеть.
— Но он ведь может так и не исчезнуть полностью?!
— ...Да.
Когда я это признал, Кохару крепко прикусила губу.
Её большие глаза наполнились слезами, которые вскоре покатились по щекам.
— Не плачь.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...