Хуа Маньлоу слегка повернул голову, подыгрывая ей просто безупречно:
— Да, и впрямь прелестно.
Его тон был искренним, а выражение лица — сосредоточенным, словно он и в самом деле любовался шедевром. И лишь едва заметно блуждающий взгляд выдавал тот факт, что он изо всех сил старается не смотреть на Лу Сяофэна.
Что же касается Симэнь Чуйсюэ — он тоже притягивал взоры. В конце концов, он всё еще был связан пеньковой веревкой, и следы от пут на его белых одеждах были отчетливо видны. Однако после «циркового представления» в исполнении Лу Сяофэна и Тридцать на него никто даже не смотрел.
Заметив, что Лу Сяофэн перевел на него взгляд, Симэнь Чуйсюэ на мгновение замер, а затем молча, очень медленно и тихо, перекочевал за спину Хуа Маньлоу. Повернувшись к Лу Сяофэну спиной, он полностью отгородился от этого невыносимого зрелища.
Движение было четким и решительным, без тени колебаний.
Хуан Жун, заметив это краем глаза, едва не прыснула со смеху и поспешно прикрылась кашлем:
— Кхм-кхм-кхм!
Уголок губ Хуа Маньлоу слегка дернулся, пока он отчаянно пытался сохранить мину «ценителя бумажных зонтиков».
Лу Сяофэн застыл на месте с водруженной на голову Тридцать, которая стояла на руках вверх тормашками. Глядя на троих своих спутников, которые внезапно «перестали его узнавать», он погрузился в глубокое, мрачное молчание.
— ...Вы, — процедил он сквозь зубы. — С вас хватит.
Никто не удостоил его ответом.
Хуан Жун продолжала изучать зонты:
— Этот тоже неплох, узор очень изящный.
Хуа Маньлоу продолжал поддакивать:
— Хм, действительно.
Симэнь Чуйсюэ продолжал стоять спиной, неподвижный, словно изваяние.
Лу Сяофэн: «............»
Связался же я с вами... Нашел друзей на свою голову!
Поняв, что на помощь этих троих, решивших ничего не видеть и не слышать, рассчитывать не стоит, Лу Сяофэн смирился со своей участью. Удерживая на макушке несносную девицу, он тяжело зашагал вперед, надеясь отыскать постоялый двор, где его согласятся приютить.
Нужно же где-то спустить Тридцать на землю? Не может же он вечно так ходить! Шея уже начала затекать!
Наконец, завидев впереди заведение с довольно внушительным фасадом, Лу Сяофэн приободрился и ускорил шаг. Войдя внутрь, он обратился к стоящему за стойкой лавочнику, стараясь придать своему голосу максимально нормальное звучание (хотя человек на голове — это уже само по себе отклонение от нормы):
— Почтенный, мне нужны две лучшие комнаты.
Лавочник поднял голову и оцепенел.
Он смотрел на это существо с синим лицом и стоящей на нем вверх ногами женщиной — то ли человек, то ли демон, — и его рот то открывался, то закрывался, но ни единого звука не вылетало наружу.
Лу Сяофэн подождал несколько секунд, чувствуя, как тает его терпение:
— Почтенный?
Лавочник наконец пришел в себя, и выражение его лица стало таким сложным, словно он разом проглотил все пять вкусов. Он посмотрел в счетную книгу, затем на Лу Сяофэна, снова в книгу и снова на Лу Сяофэна.
— Э-э... уважаемый гость... — голос его был полон осторожности. — В нашей лавке... мест нет. Совсем нет.
— Что?! — голос Лу Сяофэна сорвался на фальцет. — Мест нет?!
Он указал на нескольких редких посетителей в зале:
— И ты говоришь мне, что всё занято?!
Лавочник втянул голову в плечи, его улыбка стала натянутой и виноватой:
— Да... да... Прошу прощения, великий... герой...
Он тщательно подбирал слова, а его взгляд блуждал где угодно, лишь бы не встречаться с глазами Лу Сяофэна.
— Может... может, вы поищете другое место?
Лу Сяофэн замолчал. Он смотрел на лицо лавочника, на котором крупными буквами было написано: «Я всё выдумал, но сказать правду боюсь», и чувствовал, как его захлестывает волна бессилия.
Его чурались. Снова.
Тридцать на его голове слегка качнулась, и в её голосе послышалось злорадство:
— Лу Сяофэн, тебя только что отшили.
— ...Я знаю.
— Тебе не дают комнату.
— ...Я знаю.
— Потому что у тебя рожа синяя.
— ...Я ЗНАЮ — именно так.
Лавочник от этого крика отпрянул назад, и его улыбка стала еще более вымученной.
Лу Сяофэн глубоко вдохнул, потом еще раз, убеждая себя, что нельзя злиться. Разозлишься — проиграешь. Затем он развернулся и, неся на голове свою «ношу», шаг за шагом направился к выходу.
Вслед ему донесся тихий шепот лавочника:
— Напугал до смерти... Почему у него лицо такое синее... Неужто отравился чем?..
Лу Сяофэн на мгновение запнулся.
Тридцать тут же нанесла добивающий удар:
— Он говорит, ты выглядишь как отравленный.
— ...Я не просил тебя переводить.
— О.
Выйдя из гостиницы, Лу Сяофэн замер посреди улицы, глядя на снующих туда-сюда прохожих. Все обходили его стороной, все украдкой поглядывали на него. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.
Когда же, в конце концов, закончатся эти мучения?
Впрочем, Лу Сяофэну не пришлось долго пребывать в растерянности. Не успел он решить, в какую сторону податься дальше, как перед ним возник человек и почтительно протянул свиток с приглашением.
«Приготовил скромное угощение, дабы смыть с вас дорожную пыль. Прошу почтить своим присутствием».
Лу Сяофэн опустил взгляд и увидел подпись из трех иероглифов: Хо Тяньцин.
Посланником оказался бойкий малый лет двадцати, миловидный, одетый в чистую и опрятную синюю куртку-дуаньда. Он совершенно игнорировал их нелепый вид и синее, сияющее лицо Лу Сяофэна. Казалось, в его глазах синелицый мужчина с женщиной на голове — это самое обычное зрелище в мире.
Юноша отвесил поклон, его голос звучал уважительно:
— Управляющий Хо распорядился: если вы окажете нам честь своим визитом, я должен подать карету, что ждет неподалеку, и доставить вас в Поместье Янь, в Павильон «Жемчужный блеск и аромат нефрита». Управляющий Хо уже ожидает вашего почтенного визита.
Сказав это, он повернулся к троим спутникам, которые всё еще делали вид, что увлечены зонтами, и снова поклонился:
— А также эта барышня и двое господ — управляющий Хо передал, что раз вы путешествуете вместе, он надеется, что и вы почтите нас своим присутствием.
Хуан Жун замерла и переглянулась с Хуа Маньлоу. Тот помедлил мгновение и, наконец, тихо вздохнул. Как бы ему ни хотелось и дальше притворяться, что он не знает этих двоих, приглашение было вручено прямо им в руки, и продолжать игру было бы уже невежливо.
Он шагнул вперед, его голос по-прежнему был мягким:
— Благодарю за хлопоты.
Увидев, что он тронулся с места, Хуан Жун потянула за веревку, которой был связан Симэнь Чуйсюэ, намереваясь последовать за ним.
Веревка не поддалась.
— ?
Она обернулась и увидела, что Симэнь Чуйсюэ стоит как вкопанный, а на его ледяном лице написано крайнее нежелание куда-либо идти.
Хуан Жун снова дернула за путы:
— Пошли!
Симэнь Чуйсюэ не шелохнулся. Он бросил взгляд на Тридцать, всё еще стоявшую на голове Лу Сяофэна, затем на синее лицо самого Лу Сяофэна. После чего молча отвел глаза, уставившись в пустоту.
Он не хотел идти. Категорически не хотел... показываться на людях в такой компании.
Не из страха — чего мог бояться Симэнь Чуйсюэ? И не из-за гордости... Ну ладно, именно из-за гордости. Ему было невыносимо стыдно за то, что он знаком с этими двумя. Настолько стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.
Хуан Жун, глядя на его лицо, мгновенно всё поняла, и уголки её губ невольно поползли вверх:
— Великий герой Симэнь, неужто ты... считаешь это позором?
Симэнь Чуйсюэ промолчал, но его плотно сжатые губы говорили красноречивее всяких слов.
Хуан Жун рассмеялась, и её глаза превратились в два полумесяца:
— Ничего-ничего, привыкнешь. Посмотри на Хуа Маньлоу, он ведь привык?
Она указала на седьмого молодого господина Хуа, который стоял у кареты с таким невозмутимым видом, будто ничего странного не происходило.
Симэнь Чуйсюэ взглянул на него и почувствовал еще большее отчаяние. Ибо он понял: за этим спокойствием Хуа Маньлоу скрывается смирение человека, который давно «бросил попытки что-то исправить». До какой же степени нужно было довести человека, чтобы он достиг подобного просветления?
Он не хотел этого знать. Искренне не хотел!
И тут издалека донесся голос Лу Сяофэна:
— Симэнь! Живее! Тридцать говорит, что хочет ехать в одной карете с тобой!
Симэнь Чуйсюэ молча отступил еще на шаг назад.
Хуан Жун, согнувшись от смеха, потащила его за веревку к карете:
— Пошли-пошли, управляющий Хо ждет! Павильон «Жемчужный блеск и аромат нефрита» — судя по названию, там полно сокровищ! Глядишь, найдется и то, чем можно развязать твою веревку!
Симэнь Чуйсюэ, которого тащили на буксире, выглядел так, будто его постигла глубочайшая экзистенциальная тоска.
Он, Симэнь Чуйсюэ, Бог Меча, когда же он докатился до того, что девчонка таскает его на веревке по улицам?
Ах да. После встречи с Тридцать.
Опять после встречи с Тридцать.

Комментарии

Загрузка...