В час, когда луна низко повисла над переулками, показалась поджанмачха До Юна.
«Вольха-дон».
Деревня под луной.
По крайней мере, с названием не прогадали.
Вольха-дон, где бок о бок стояли «Самрён Фуд Сапплайс» и поджанмачха До Юна. Аппетитный запах донёсся до него от самого входа.
«Похоже, уже вовсю хлопочет».
В этот час обычно бывало поспокойнее. Но сегодня палатка выглядела ярче обычного, а тепло практически выплёскивалось сквозь клеёнчатые стены наружу.
Он волновался, что мама устанет: сегодня она впервые смотрела спектакль в настоящем театре. Потому-то он и предложил ей взять выходной и не открывать палатку.
А она ответила:
«Ты послушай. Дело не в том, устала твоя мать или нет. Обещание гостям — это священный долг: хоть дождь, хоть снег, исключений быть не может».
...Вот что она ему заявила.
Однако вместо привычного «даже не вздумай приходить помогать» сегодня она велела ему обязательно заглянуть.
«Я всё равно собирался помочь с закрытием, звала она меня или нет».
Глядя на поджанмачху, До Юн улыбнулся.
У неё была своя гордость, на свой собственный лад.
Впрочем, она всегда была такой — во всём шла напролом.
Если подумать, по сравнению с той робкой версией себя до регрессии, сейчас он чувствовал, что стал куда больше похож на неё.
«И это здорово».
И всё же она слишком надрывалась. Мама была ещё молода, так что серьёзных поводов для беспокойства не было, но он ничего не мог с собой поделать: в памяти то и дело всплывал её образ до регрессии, а вместе с ним накатывала и тревога.
С этими мыслями он отодвинул виниловую занавеску и вошёл внутрь.
— Мам, я пришёл?..
В палатке было битком, и стоял такой шум, что появление нового гостя осталось совершенно незамеченным.
— Всерьёз? Наш До Юн будет в телевизоре?
— Да ладно вам, дяденька! Не будет, а уже был!
— Я же о том и толкую. KBC знаете? KBC?!
— Что? Тот самый KBC?
Мужчина, который ещё недавно отпускал колкости, ошеломлённо переспрашивал:
— Неужто правда?
— Господин Ким, вы же только на днях говорили, что актёрство — гиблое дело?
— Ну так то раньше было. Раз его взаправду по телеку показали, это совсем другое дело.
Мужчина смущённо хохотнул.
— Ой, глядите! Вот же он, До Юн!
И правда: на телевизоре поджанмачхи как раз крутили его передачу.
Мама не умела записывать эфиры.
До Юн перевёл взгляд на сестрицу из «Самрён Фудс», которая стояла рядом с мамой, весело болтая и смеясь.
«Должно быть, это она настроила».
Он улыбнулся.
«Какие же они замечательные люди».
Едва эта мысль промелькнула в голове, как сестрица из «Самрён» заметила его и окликнула:
— До Юн!
В то же мгновение все взгляды в заведении устремились на него.
Короткая тишина.
А затем —
— Ува-а-а!
— Вот это да! Великий актёр Вольха-дона наконец-то соизволил явить нам свой лик!
— Чего застыл? Сегодня твой триумф — заходи давай!
Аплодисменты и радостные возгласы заполнили поджанмачху.
Он уже готов был сгореть со стыда от такого бурного приёма, когда сестрица из «Самрён» подошла и подцепила его под локоть.
— Ха-ха... Нуна?
Она окинула своих работников тёплым взглядом и с улыбкой произнесла:
— Мои сотрудники на вид хоть и грубоватые работяги, но у каждого из них уже взрослые дети.
— Вот как.
— Ага. Почти все уже разъехались — поженились или просто съехали, — вот они к тебе и прикипели: ты ведь у нас такой светлый и приветливый. Говорят, ты им как родной сын.
Он и вправду был счастливым человеком.
— Хоть сейчас и рабочее время, они все топтались возле телевизора и так хотели посмотреть твой эфир, что я просто махнула рукой и велела им отдыхать.
— Ха-ха... Я, наверное, доставил вам кучу хлопот.
— Ну, если наш До Юн угостит нуну кувшинчиком макколли, то она, пожалуй, выйдет в ноль.
— Ха-ха...
— Шучу. У твоей нуны из достоинств только деньги и есть.
Глядя на её улыбку, До Юн подумал:
«Так вот каким бывает её лицо».
При взгляде на эту улыбку сразу становилось понятно, почему подчинённые так искренне её любили, несмотря на юный возраст хозяйки.
Он кивнул и произнёс:
— Деньги, пожалуй, самое меньшее из ваших достоинств.
— Чего?
Девушка посмотрела на него так, словно он сморозил глупость. До Юн улыбнулся и продолжил:
— Первое, что сразу бросается в глаза, — это ваша красота.
— Что-о?
Сестрица из «Самрён» расхохоталась:
— А ты, я смотрю, тот ещё обольститель, а?
— Я совсем не умею ладить с людьми. А потому и врать не способен.
Он говорил совершенно искренне.
— ...Вот оно как.
Сестрица из «Самрён» слегка смутилась. Он отвесил ей лёгкий поклон с улыбкой:
— Спасибо, что сводили сегодня мою маму в театр.
— Да пустяки. Я и сама отлично развеялась.
Выражение её лица в этот миг было неподдельным.
В этот момент —
— Что? Мой До Юн пришёл?
— Да, я тут с нуной разговорился...
Должно быть, мама ненадолго отлучалась. Держа в обеих руках пустые лотки из-под еды, она заметила сына, торопливо вытерла руки и подбежала к нему:
— До Юн!
Он только собрался поздороваться, как мама крепко обняла его.
— Ха-ха... Мам, ну не при всех же.
— Ты был таким потрясающим сегодня.
Её голос едва заметно дрожал.
— Мам, ты что, плачешь?
— Я? Плачу?!
Она шутливо вскинула на него взгляд. Но уголки её глаз — тех самых глаз, что всегда прятали изнурение за улыбкой, — покраснели.
Она торопливо промокнула их и улыбнулась:
— Сынок. Ты и впрямь настоящий актёр.
Перед глазами всё поплыло.
«Ох, нельзя...»
В такой чудесный день ему хотелось улыбаться и держаться молодцом.
— Ты был великолепен.
За двадцать лет метаний между массовкой и подработками, которые в итоге привели его на больничную койку, он ни разу не показал ей этого. Тот образ актёра Ким До Юна, который она так отчаянно жаждала увидеть.
«Великолепен, говоришь... Значит, вот как всё было».
«Какое счастье».
Он вгляделся в мамино лицо.
Она прекрасно улыбалась.
Ни единой морщинки в уголках глаз или губ.
Никаких шрамов от ожогов — тех, что появились из-за него.
Она отказалась от этой красоты и молодости, чтобы вырастить ребёнка с лицом бросившего её отца, принеся в жертву собственную жизнь.
До Юн сдержал подступившие слёзы и заставил себя улыбнуться как можно шире:
— Мам, о чём ты вообще? Твой сын — актёр! Да к тому же дебютировал не где-нибудь, а на самом KBC!
Слова, которые следовало сказать двадцать лет назад.
— Мам, послушай. Я сблизился со знаменитой актрисой Ли Сэ Рин, а ещё знаешь айдол-группу «Битвейв»? Я с их парнем Ким Чхан Уком тоже сдружился... а, ты их, наверное, и не знаешь, ха-ха...
Слова, которые он вечно откладывал на потом, уверяя себя, что когда-нибудь обязательно их произнесёт.
И слова, которые он в итоге так никогда и не успел сказать.
— А ещё я встретил режиссёра, которым искренне восхищаюсь. Сначала он сказал, что я ни на что не годен, и это было так больно... Но теперь говорит, что моя игра ему по душе. Так что... так что... ах, мне ещё столько всего нужно тебе рассказать...
Сразу после возвращения на двадцать лет назад его чувства словно притупились.
Всё казалось нереальным.
Стоять перед режиссёром Ли Тхэ Рёном, перед которым он благоговел.
Встретить актёров с десятками миллионов зрителей, казавшихся недосягаемыми.
Встретить поразительных людей в Галерее — всё это время его восприятие было словно парализовано.
И теперь, когда первый эфир подошёл к концу, напряжение спало и силы покинули его — словно оправдывая слово «уже».
«Ох, нельзя же так...»
Против воли слёзы так и норовили хлынуть из глаз. Он яростно вытер их рукой и продолжил говорить:
— Я и из поджанмачхи тебя вытащу... нет, ты ведь любишь это место. Я сниму тебе настоящее отдельное кафе. Так что... так что...
Он изливал слова, которые уже и не чаял когда-либо произнести, точно человек, у которого больше никогда не будет второго шанса.
— На этот раз я правда, клянусь, позабочусь о тебе как следует...
«Ох, надо взять себя в руки».
«Сегодня такой хороший день, я хотел сказать всё это с улыбкой».
«Здесь столько народу, а я только порчу всем настроение».
«Почему у меня вечно всё наперекосяк».
Пока он стоял, погружённый в эти мысли, мама подошла ближе. Привстав на цыпочки всем своим миниатюрным телом, она с усилием дотянулась и погладила его по голове:
— Ты так вымахал, что уже и не достать. А когда был маленьким, было так просто.
Должно быть, оттого, что на сердце наконец воцарился покой, крупные слёзы сами собой закапали на пол.
— Всё ещё такое дитя.
«Эх, Ким До Юн».
«Это всё потому, что рядом мама».
Вдоволь выплакавшись, он огляделся вокруг со смущённым видом:
— Простите меня. Вы все собрались на корпоратив, а я взял и испортил атмосферу...
Но вопреки его ожиданиям, мужчины и женщины вокруг улыбались тёплыми, растроганными улыбками.
— Наш До Юн говорит обидные вещи.
— И правда. Мы же здесь постоянные клиенты уже сколько лет.
— А-а, из-за тебя и у меня слёзы навернулись.
На слова одной из женщин начальник отдела подал голос:
— Вечно ты ревёшь по любому поводу.
— Уж кто бы говорил, у самого-то глаза красные!
— Это пыль попала. Мужчины не плачут.
До Юн улыбнулся, слушая их перепалку:
— Вы все и правда...
— Что значит «и правда»! Мы ведь своими глазами видели, как твоя мать каждый день жарила тут чжон и глотала дым, лишь бы ты стал актёром. Все мы это знаем.
— Ха-ха...
Тётушки и дядюшки подхватили наперебой:
— Мы наблюдаем за тобой с тех пор, когда ты ещё с фасолину ростом был! Ты сотни раз устраивал свои представления на каждом детском празднике.
...Это было так давно, что он уже и забыл.
К щекам прилила краска.
— Вот именно, мы тут завсегдатаи с тех пор, как тебя от груди ещё не отлучили!
Все в поджанмачхе были такими душевными. Они смотрели на него гордыми глазами, точно на родного сына.
В этот момент в его памяти всплыл контракт на сорок миллионов вон, который директор Ко Юн Хи придвинула к нему через стол на верхнем этаже здания «Чхонрам».
Сумма, которая стала бы чудом для любого новичка.
Но прямо сейчас для него это не имело ровным счётом никакого значения.
Куда больше, чем предложение с сияющих высот «Чхонрам», счастье ему приносило это место — самое простое и скромное, но теплее любого другого на свете.
Куда больше, чем надёжная гавань ведущего агентства Кореи, — мама, верившая в него всем сердцем.
Простые, искренние выкрики дядюшек и тётушек.
И Галерея актёров.
С такой поддержкой что для него планка в десять миллионов зрителей?
Он мог перешагнуть даже этот рубеж.
Непоколебимая уверенность, без единой крупицы сожаления о «Чхонрам».
Едва он об этом подумал, как сестрица из «Самрён» подошла с улыбкой, выдернув его из сентиментальных раздумий.
— Ха-ха... Выходит, меня с самых пелёнок окружали любовью.
В ответ на его слова сестрица из «Самрён» подобралась ближе с лукавой улыбкой, обвила рукой его шею и тихо прошептала на ухо:
— А знаешь что? Когда ты был маленьким, а мамы не было рядом... ты так надрывался и капризничал, требуя молока. Так вот это я приходила и кормила тебя грудью.
— Ха-ха... Это ведь шутка, правда?
— Никаких шуток.
— Что, простите?
В смысле?!
◇ ◇ ◇
Ближе к тому времени, когда праздничное тепло корпоратива начало угасать, сестрица из «Самрён» отвела его в сторонку.
— Что такое?
Она небрежно поднесла к губам сигарету и чиркнула зажигалкой. Поплыла длинная струйка дыма.
Сестрица из «Самрён», обычно расхаживавшая с беспечной усмешкой, вперила в него пронзительный взгляд и произнесла:
— До Юн. Я тут подумала и решила, что хочу попробовать себя в актёрском менеджменте.
— Что?
Во второй раз за этот вечер, один за другим — возникло чувство, будто его со всей силы огрели по затылку.
***
Переводил и редактировал — Afmos

Комментарии

Загрузка...