В плане звёздного пути, составленном для Тун Янь, участие в конкурсе «Хороший голос» не было первой отправной точкой. Иначе на ней навсегда остался бы ярлык девушки из музыкального шоу. Первым шагом должно было стать участие в съёмках телесериала: сначала сыграть достаточно важную второстепенную роль, чтобы зрители запомнили её лицо. Вторым шагом — создать ажиотаж, а затем уже заявиться на «Хороший голос» с легендой «с детства люблю петь»...
Она точно прославится — будь то благодаря собственным данным Тун Янь или ресурсам, которые мог задействовать Чэнь Цинцы. Это было делом решённым и не вызывало сомнений. Поэтому торопиться не стоило — сначала нужно было заложить фундамент нужного имиджа.
— Тренируйся, я в универе.
— Люблю тебя, муж!
Убрав телефон, Чэнь Цинцы перевёл взгляд на троих, которые всё ещё разглядывали его машину, а затем оглядел кампус. На душе стало легко и просторно — настроение заметно улучшилось!
После обеда в столовой Чэнь Цинцы зашёл навестить ректора Нин Юаня. Тот всю встречу не переставал улыбаться, то и дело хлопал Чэнь Цинцы по плечу и рассказывал, что его внучка частенько вспоминает Чэнь Цинцы и непременно хочет пригласить его домой — повидаться, вспомнить былое.
Чэнь Цинцы считал эти слова простой любезностью. В конце концов, они виделись ровно один раз, когда ему было лет семь-восемь. Какие уж там воспоминания о старых временах?
Разговор зашёл о былом, и Нин Юань принялся вспоминать славные годы минувших дней. Он рассказывал, что если бы не дедушка Чэнь Цинцы, он никогда не достиг бы нынешнего положения, — и всё в таком духе. Чэнь Цинцы очень внимательно слушал, серьёзно кивал и время от времени угощал Нин Юаня сигаретой, хотя на самом деле ему давно уже хотелось уйти.
Этот пожилой ректор, к которому другим было не так-то просто попасть на приём, человек, одним видом внушавший почтение, чьи слова всегда касались реформ внутри университета и стратегий в сфере образования, перед Чэнь Цинцы превратился в обычного болтливого старика.
Проговорили целый час. Лишь когда секретарь постучал в дверь и напомнил о совещании, эта «задушевная беседа» наконец завершилась.
— Заходи в гости, когда будет время, я свяжусь с тобой в WeChat!
— Хорошо! До свидания, дедушка Нин!
Помахав Нин Юаню у дверей кабинета, Чэнь Цинцы направился к выходу из административного корпуса.
Хотя ему и хотелось поскорее уйти, всё, что говорил Нин Юань, он услышал и запомнил. Он, разумеется, и раньше знал о пугающей мощи семьи Чэнь. Но лишь в этот момент осознал её по-настоящему, в конкретных чертах.
Не говоря уже о прочем — одной лишь фразы «персики и сливы усеяли Поднебесную»[1] хватало, чтобы понять, насколько это ценно. Среди людей, которых когда-то выдвинул дедушка, было не счесть тех, кто теперь занимал высокие посты. Что уж говорить о дедушке — даже отец и дядя уже достигли такого положения.
Даже автор, придумавший весь этот нелепый сеттинг, когда дошёл до момента, где нужно было прижать героя к стенке, понимал: пока дед жив, как ни пиши, всё будет неправдоподобно. Ведь даже если бы он ввёл линию «деду стыдно за внука, ему лень о нём заботиться, и он запрещает семье вмешиваться», Чэнь Цинцы всё равно оставался единственным отпрыском третьего поколения семьи Чэнь. Когда наступает миг жизни и смерти, как тут не вмешаться?
Поэтому и появился притянутый за уши поворот: «старик, повидавший за свою жизнь многое, с отменным самообладанием и несокрушимым здоровьем, был доведён до смерти злостью». А из этого уже вытекало, что «после ухода дедушки дядя и отец лишились карьеры из-за негативного общественного мнения, которое тогда висело на мне».
Этот сюжетный ход был ещё более натянутым. Ведь отец и дядя давно поднялись на очень высокие позиции — их положение не могло рухнуть в одночасье только потому, что деда не стало. Тем более, дедушка лишь ушёл, многие связи ещё живы и, наоборот, в этот период работали даже лучше. А те негативные отзывы порождены проклятиями людей, чьи интересы пострадали после внезапного краха корпорации «Цинлань», и злорадными пинками тех, кто с удовольствием наблюдал, как высокие персоны падают с пьедестала. К политике это не имело никакого отношения, даже к морали — так как подобное могло уничтожить карьеру?
Да что там уничтожить — если бы семья Чэнь захотела контратаковать, не прошло бы и недели, как расстановка сил полностью изменилась бы; не прошло бы и месяца, как главная героиня, не выдержав таких головокружительных взлётов и падений, оказалась бы в психбольнице, в палате принудительного наблюдения...
Хм!
Чэнь Цинцы усмехнулся и покачал головой. В раздумьях он добрался до выхода из административного корпуса и, только свернул за угол, какая-то входившая девушка — бах! — врезалась прямо в него.
С Чэнь Цинцы, ясное дело, ничего не случилось, а вот её отдачей отбросило: она тяжело плюхнулась на пятую точку, и листы бумаги A4, которые она держала в руках, разлетелись по полу.
— Ты в порядке?
— В порядке, простите!
Девушка поднялась и, даже не взглянув на Чэнь Цинцы, начала собирать бумаги. Он тоже присел, помогая ей, и заметил среди них несколько копий из домовой книги и оригинал справки о малоимущей семье, выданной сельским комитетом. Похоже, она приходила в административный корпус подавать заявление на материальную помощь для студентов.
— Спасибо!
Чэнь Цинцы протянул ей бумаги. Она, не поднимая головы, забрала их и молча ушла. По её слегка неловкой походке было видно, что то падение на пятую точку вышло не таким уж мягким. При этом она ни разу не посмотрела на Чэнь Цинцы — не потому, что нарочно отводила взгляд, а потому, что всё её внимание занимало нынешнее дело.
И вот так запросто его проигнорировали? Чэнь Цинцы приподнял бровь и обнаружил... что совсем ничего не чувствует!
Чэнь Цинцы вернулся в общежитие. Трое предложили вместе сходить поужинать, отметить знакомство. Чэнь Цинцы не возражал. Все трое были не из Шанхая, а Чэнь Цинцы как-то говорил, что живёт в Шанхае, — вот они и спросили, не знает ли он, есть ли поблизости от университета хорошие места, где вкусно кормят.
Есть ли они рядом с университетом, Чэнь Цинцы понятия не имел, но, поразмыслив, придумал, как поступить. Он позвонил и вызвал ближайшего водителя, сел в Maybach и отправился в тот сычуаньский ресторанчик, где впервые обедал вместе с малышкой-лоли.
Веди он их в какое-нибудь пафосное заведение, трое чувствовали бы себя скованно, и смысл этой посиделки потерялся бы.
Каждый выпил по две бутылки пива. Все трое умели пить, но никто не доходил до состояния опьянения.
После ужина Чэнь Цинцы велел водителю отвезти ребят обратно в университет. Хао Жэньдо, высунувшись из окна, спросил:
— Цы-гэ, ты не в общаге ночуешь?
Первым так назвать Чэнь Цинцы придумал Хуан Вэй, а следом и остальные двое тоже стали звать его Цы-гэ.
— Я живу в другом месте, обо мне не беспокойтесь. — Чэнь Цинцы махнул рукой.
Машина медленно тронулась с места, и из окна снова высунулся Ху Юйцюань, крикнув:
— Береги себя!
Maybach с тремя пассажирами отъехал. Чэнь Цинцы развернулся и сел в Maybach, поданный вторым водителем, который ждал неподалёку. Так он вернулся в свою резиденцию.
Чэнь Цинцы вышел из душа и заметил, что телевизор включён. Присмотрелся — на диване сидела малышка-лоли. Она тоже обернулась на звук, но, бросив лишь один взгляд, резко прикрыла глаза руками:
— Ой!
[Просим вас поставить пять звёзд и оставить хороший отзыв! (◍•ᴗ•◍)]
Примечание:
[1] «Персики и сливы усеяли Поднебесную» — китайская идиома, означающая, что у учителя много талантливых учеников, которые добились успеха по всему миру.

Комментарии

Загрузка...