Возрождение Сун — Глава 266 читать онлайн

После Праздника фонарей, с началом весенней пахоты, «Речные заводи» — это творение, чья эпоха и авторство были слишком уж щекотливыми, — вдруг сбавили темп. Видимо, у автора закончились запасы черновиков. Но вот беда: чехарда, которую они породили при дворе, только начиналась.

Первым, кто отреагировал — и уж точно первым, кто выскочил со своим мнением, — оказался человек, которого никто не ждал: дворцовый цензор Ли Цзин.

И тема, которую он затронул, была до того любопытна.

Надо сказать, что на время весенней пахоты турнир по цзюйцзюй, по обычаю, приостанавливался. Поэтому и листки с расписанием матчей, которые служили подложкой для «Речных заводей», претерпели изменения. Информация о состязаниях исчезла, сам роман перекочевал с оборотной стороны на лицевую, а на обороте снова появилась реклама харчевен и доставки еды на дом.

Реклама эта, между прочим, была делом рук самого государя и появилась на обороте турнирных афиш очень давно. Обычно там расписывали, у кого вино лучше, у кого виды из окна краше, а чью доставку даже канцлеры нахваливают. И вот теперь эту рекламу, которую давно привыкли видеть на обороте, вдруг вытеснили какие-то сомнительные «Речные заводи», чтобы потом, когда турнир кончился, снова занять своё место. Именно эти листки — наполовину реклама, наполовину роман — и послужили причиной первой весенней встряски при дворе.

В конце первой декады второго месяца цензор Ли Цзин внезапно подал донос с требованием запретить эти листки как противоречащие государственным установлениям.

Логика Ли Цзина была проста и прямолинейна.

По его словам, турнир по цзюйцзюй — это полуофициальное мероприятие, в котором участвует управа Кайфэна. Афиши с расписанием матчей, с указанием мест на трибунах — это, по сути, официальные объявления. То, что к ним прилепилась реклама или роман, — это безвредное приложение. Но теперь, когда турнира нет, листки, состоящие из рекламы и романа, перестали быть турнирными афишами. А раз не афиши, значит, у них нет статуса официальной печатной продукции. Это — самодеятельная, запрещённая газета.

И нельзя, заявил он, разрешать такие вещи только потому, что сейчас они безвредны. Иначе непременно найдутся прохвосты, которые воспользуются лазейкой и начнут мутить народ.

Надо отдать должное: Ли Цзин за многие годы службы в Цензорате наконец-то поумнел. Его донос был безупречен с точки зрения логики и поставил в тупик многих, включая самого государя, который усердно строчил свой роман.

Заодно он заставил всех вспомнить о главном: снимать или не снимать запрет на частные газеты?

Ведь ещё до праздников старший брат Ли Цзина, Ли Ган, открыто требовал снять этот запрет. А если его снять, то больше всех выиграют, без сомнения, южные академии учения о Пути и уйма тамошних отставных чиновников. Только у них сейчас хватило бы сил содержать помимо «Вестника» ещё и частную газету с широкой аудиторией и влиянием.

Центральным же учёным, даже если бы и нашлось желание, заводить ещё одну газету в добавок к казённому «Вестнику» было бы накладно. А уж про Гуаньси и Башу и говорить нечего — там до этого никогда руки не доходили.

Поэтому правительство упорно уклонялось от этой темы, а после того, как государь демонстративно уехал в войска, она и вовсе заглохла.

Вернёмся к нашим баранам. Если говорить только о романе, то способов обойти запрет было много: можно, например, выпустить новую официальную афишу, можно просто печатать книгу отдельно. Всё это было вполне реально. Но, как говорится, от судьбы не уйдёшь. Вопрос о частных газетах всё равно нужно было решать.

И на сей раз Чжао Цзю действительно не стал прятаться. Он честно передал донос Ли Цзина в Объединённое управление и, не дожидаясь, пока Ли Цзин или Ли Ган снова поднимут этот вопрос, прямо велел Управлению обсудить его.

Споры были жаркие, но результат получился простым до безобразия.

К настоящему времени значение «Вестника» уже никто не оспаривал. Его читали не только сунцы, но и чжурчжэни, и даже кидани. Поговаривали, что Елюй Даши, уезжая из Ланьчжоу, специально зашёл к тамошнему правителю области и попросил все предыдущие номера, а потом велел своим людям, оставленным на ланьчжоуском рынке, переписывать «Вестник» и слать его за тридевять земель на запад.

Можно смело сказать: все грамотные люди в Поднебесной привыкли узнавать официальные новости Великой Сун именно из «Вестника».

И не только. Стихи, оды и романы, напечатанные в «Вестнике», тут же становились предметом обсуждения среди литераторов, а их авторы мгновенно обретали всекитайскую славу. Нужно ли говорить, что настоящим поэтом считался только тот, кто прошёл проверку «Вестником»?

А опыты по «исходному учению», которые печатались в «Вестнике», государь собственноручно демонстрировал и повторял на учёных собеседованиях. Поговаривали даже, что в ближайшие годы часть таких опытов включат в программу Тайсюэ, а то и дворцовых экзаменов. И что это значило?

Поэтому, когда кто-то попытался создать ещё один, «новый» «Вестник», он немедленно натолкнулся на дружный отпор столичных чиновников. Не только радикально настроенная «деревянная партия» во главе с господином Чжаном из Западного двора, но и симпатизирующая южным отставникам «водяная партия» в лице господина Чжао из Восточного двора и множества осторожных сановников высказались против — официально и со всей серьёзностью.

Даже глава Цензората Ли Гуан, выслушав мнения других цензоров и посоветовавшись с друзьями среди важных сановников, разошёлся во взглядах с Ли Цзином.

Ничего не поделаешь — это был инстинкт центральных чиновников в системе централизованной власти. При всех их внутренних разногласиях, порой очень серьёзных, перед лицом внешних политических сил они рефлекторно не желали уступать ни толики власти и не хотели видеть никакой неконтролируемой ситуации.

Пожалуйста, создавай при центре Тайный павильон, Общественный павильон, издавай «Вестник» при Ведомстве приёмов — это пожалуйста. Но делить власть с местными? Извините, давай императорский указ. А указ зачем? Чтобы государь потом его сам же и отменил?

Из-за этого свойства голоса Ма Шэня, Ли Цзина и ещё нескольких одиночек звучали так жалобно и бессильно.

Впрочем, в Объединённом управлении люди были не дураки и быстро нашли изящный выход, не оставляющий лазеек.

Во-первых, они заново определили понятие «запрета на газеты». Строго запрещены отныне только те листки, которые печатают указы, классические тексты, политические новости и прочие серьёзные вещи.

Во-вторых, стихи, оды, романы, реклама, расписания мероприятий и тому подобное, если они издаются периодически типографским способом, под запрет не подпадают. При условии, что в первых нет крамолы, а во вторых — лжи. Считать это частной печатью книг отдельными выпусками.

И, наконец, в-третьих, оставили лазейку. Строгий запрет — это не значит, что нельзя совсем. Если государь позволит, Объединённое управление и Военный совет проверят, а Ведомство приёмов зарегистрирует, то можно создать и новую газету.

Первый раунд Ли Цзин, Ма Шэнь и их союзники из южного учения о Пути проиграли вчистую.

Однако в Токио, где и без того бумага была в цене, она теперь подорожала по-настоящему. Как только разъяснения Объединённого управления о газетах появились в новом номере «Вестника» в конце второй декады второго месяца, харчевни, склады и торговые дома, распробовавшие прелесть турнирных афиш, тут же принялись выпускать свои собственные маленькие листки. Управление сказало — это не газеты, но токийские обыватели по привычке называли их газетами.

У складов и торговых домов листки были ещё более-менее приличные: внутрифирменные, с записями о том, где дожди залили дороги, а где, наоборот, сухо. А уж харчевни оторвались по полной: одни прямо как с турнирных афиш печатали «Речные заводи», только на обороте хвастались своими фирменными блюдами; другие собирали «Записки о западном походе против демонов» и тоже клеили свою рекламу; третьи использовали для приманки стихи Танов или «Тысячесловие», и это срабатывало лучше всего.

Появились и более серьёзные издания. Например, Люй Бэньчжун замутил аж две газетки: одну — для стихов и обсуждений, другую — для географических и бытовых курьёзов. И кто знает, не было ли за этим государева ока.

Ну и, конечно, не обошлось без монахов и даосов: «Мулянь спасает мать» в паре с буддийскими сутрами, «Легенда о Белой Змее» с инь-ян и восемью триграммами — чего только не выдумывали.

Похоже, эта зараза должна была быстро распространиться, и вскоре на юге тоже должны были появиться свои фокусы.

Но такого поворота Ли Цзин с братом, Ма Шэнь и прочие зачинатели точно не ожидали.

После провала попытки сторонников учения о Пути пробить запрет на газеты тут же, вторым заходом, выступили заместитель канцлера из Восточного двора Лю Цзи и правитель Кайфэна Янь Сяочжун.

Лю Цзи через Восточный двор подал доклад с предложением после весенней пахоты широко внедрить в Кайфэне технологию тутово-рыбных угодий с добавлением кур, которую государь отработал у себя в саду.

Это, наконец, попало в самую душу Чжао Цзю. Государь, который после возвращения в столицу безвылазно сидел в гареме и строчил роман, специальным указом велел всем канцлерам и правителю Кайфэна Янь Сяочжуну явиться в каменную беседку в заднем дворце для обсуждения.

Была уже почти весна, теплом ещё не пахло, но цветы уже распустились. Напряжение, вызванное тремя зимними делами, наконец-то стало спадать, и, казалось, вот-вот вернётся политическая гармония.

— Я возражаю.

Глава Цензората Ли Гуан, как всегда, был непреклонен и суров.

— Эта затея — пустая трата народных денег и сил, проку не будет.

Чжао Цзю сидел не шелохнувшись. Остальные, от первого канцлера Чжао Дина и ниже, кто хмурился, кто сохранял серьёзность, но все смотрели на главу Цензората.

— Господин канцлер Лю, исходное учение требует досконально разбираться в вещах, чтобы постичь знание. Скажите, вы просчитали, сколько пользы принесёт эта затея простому народу?

Перед беседкой, где веял лёгкий южный ветерок, Ли Гуан, не обращая внимания на реакцию окружающих, продолжал наседать на Лю Цзи:

— Вот здесь государь развёл шелкопряда, посадил тут, напрудил рыбы и напустил кур. Сколько народу на это ушло? А вы учли жалование, еду, одежду для сотни с лишним евнухов?

— Яйца и рыбу из гарема, даже по дешёвке, тут же расхватывают харчевни на улице Масиндзе у Восточных ворот. Евнухам, чтобы заполучить этот товар, приходится давать взятки, так или нет? А простому люду, если у него появится такой товар, разве продать его так же споро, как из дворца?

— И где взять столько пустой земли? В гареме её раскопали. А у какой простой семьи найдётся столько пустой земли, чтобы не засадить её хлебом?

— Пруды копать, туты сажать — это время и силы. А деньги? А инструменты? Где простой семье взять на это средства?

— И, что самое главное: в гареме налоги не платят. А если этим займётся простой люд, придётся ему платить или нет?

После этой тирады Чжао Цзю по-прежнему сидел не шелохнувшись, и остальные канцлеры тоже сохраняли невозмутимость.

Разумеется, Лю Цзи, к которому были обращены вопросы, должен был ответить. Он повернулся и спокойно сказал:

— Господин глава Цензората, вы думаете, мы не знаем всего того, что вы сейчас сказали? А государь, по-вашему, не знает? Если бы не знал, зачем бы он три года возился с этими тутово-рыбными угодьями и только пару раз упомянул о них в «Вестнике», не издавая никаких указов? И почему мы только сейчас об этом заговорили?

Ли Гуан на мгновение опешил и рефлекторно взглянул на Чжао Цзю. А тот только улыбнулся ему в ответ:

— Господин Ли, вы ещё одну беду не назвали. Шёлк — это основа государства. Тутово-рыбные угодья в гареме, хоть и скопированы с южных усадеб, где земли мало, нужно ещё проверить, приживутся ли они на севере. Иначе, если внедрять их опрометчиво, а они не приживутся, будет настоящая катастрофа. Но за эти годы, когда тутово-рыбные угодья в гареме дают стабильный урожай, кое-кто из местных богачей тоже пытался им подражать и, говорят, успешно. Так что, оставив пока всё прочее, можно сделать вывод: этот способ — разводить одновременно кур, тут и рыбу — на линии Хуанхэ всё же возможен.

Ли Гуан слегка смутился, но кивнул и поспешно перевёл взгляд на Лю Цзи — тот давил на него меньше.

— Господин глава Цензората, — неожиданно для всех вступил в разговор первый канцлер Чжао Дин. — Восточный двор сегодня заговорил об этом не с бухты-барахты и не ради того, чтобы подольститься. У нас есть конкретный план.

Во-первых, вы говорите о пустой земле. В окрестностях столицы её, действительно, трудно найти. Но вдоль Хуанхэ, из-за военной напряжённости, кроме казённых военных и крестьянских поселений, селиться охотников мало, и там ещё есть свободные участки. Да и в других местах Центральной равнины, где прошла война, через три года после неё тоже могли остаться пустоши.

Услышав это, не только Ли Гуан, но и сам Чжао Цзю задумался, вспомнив жалобы Чжан Жуна на колку льда.

— Во-вторых, ваши рассуждения о затратах и налогах — это уж слишком. Скажите, разве эта система не более разумна и не требует меньше труда, чем раздельное разведение тута, рыбы и кур по отдельности? Если да, то она уже выгоднее, чем многие существующие крестьянские хозяйства, и нечего сравнивать её с гаремом. — Чжао Дин, пока Чжао Цзю витал в облаках, уже продолжал. — К тому же, если внедрять её вдоль Хуанхэ, то излишки яиц и рыбы можно продавать военным лагерям, улучшая питание солдат. А в военных поселениях много отставников, да и заслуженным воинам там же дают землю, так что военные лагеря не будут грабить и отнимать.

— Если так, и если ограничиться линией Хуанхэ, окрестностями военных и крестьянских поселений, то, пожалуй, можно попробовать. — Ли Гуан, получив отповедь от Чжао Дина, решил вовремя отступить. Он уже понял, что это дело, скорее всего, затеяли государь вместе с Чжао Дином, а Лю Цзи и Янь Сяочжун — только исполнители и говорильщики.

— Да и Восточный двор, и государь не такие смельчаки, как господин глава Цензората, — вдруг подал голос невысокий Янь Сяочжун с язвительной усмешкой. — В докладе ясно сказано: начать с Кайфэна, как пробный шар. Если в Кайфэне получится, пойдём дальше, в Чжэнчжоу и Хуачжоу. Получится там — двинемся в Лоян и Цзиндун. А если начинать с Кайфэна, то можно попросить государя выйти к башне Сюаньдэлоу и, как при продаже облигаций, дать под это дело низкопроцентные или даже беспроцентные ссуды под «зелёные ростки». Пусть военные и крестьянские поселения вдоль реки, целыми деревнями, берут эти ссуды целевым назначением! И нечего господину главе Цензората выискивать тут одни только недостатки!

Ли Гуан уже почти смирился и готов был оставить эту тему, но язвительность Янь Сяочжуна всколыхнула в нём старые дрожжи. Он немедленно встал в позу и возразил:

— А если давать ссуды целыми деревнями, то и заниматься этим придётся тоже целыми деревнями? Откуда нам знать, что не найдутся пронырливые писари и местные хулиганы, которые не оберут бедных крестьян?

— Это, конечно, опасение не лишено оснований, — снова встрял Чжао Цзю. — Но военные и крестьянские поселения вдоль реки в основном созданы во втором-третьем году правления «Установления пламени», после того как двор вернулся в Токио. Там много военных, хулиганов всё же поменьше. И ещё одна беда: эти поселения в основном разношёрстные, родовой общины там нет. Поминать предков на Новый год и на Праздник середины осени — и то негде. Это плохо. Во всяком случае, «секта овощеедов» частенько этим пользуется и вербует к себе людей, что уже привело к бедам. Поэтому я думаю: если это дело выгорит, то под видом беспроцентной ссуды позволить им самим решать, не завести ли им по примеру южан родовое имущество, и не сделать ли такие тутово-рыбные угодья деревенской собственностью...

Все призадумались. Ли Гуан тоже, кажется, понял и с трудом выдавил улыбку:

— Если так, то это я не подумал. Дело, считаю, стоящее. Цензорат может выделить двух цензоров, пусть вдоль реки и по обоим берегам ходят, специально за этим присматривают.

Надо сказать, последнее, что сказал Чжао Цзю, и было тем самым, что задело бюрократов за живое: деревенская коллективная собственность и, соответственно, деревенская коллективная деятельность.

Как ни урбанизирована была Великая Сун, она всё же оставалась типичным средневековым обществом с аграрной основой и императорской властью. И, как и везде, из-за уровня развития производительных сил и организации, власть императора не доставала до самых низов. Это называлось «власть императора не спускается в деревню».

А это, в свою очередь, порождало проблемы.

Во-первых, слабость мелкого крестьянского хозяйства делала низы беззащитными перед ростовщическими процентами и арендной платой. Эта слабость, в свою очередь, создавала благодатную почву для таких религий, как манихейство, с их системой взаимопомощи для бедняков. Итог — народ в нищете, еретические секты множатся, и, в конце концов, народ поднимает восстания.

Но, с другой стороны, был и абсурдный факт: если бы власть императора насильно попёрла в деревню, это привело бы к ещё большему хаосу и разрухе. Потому что в эпоху императорской власти по сравнению с чиновниками любые монахи, даосы и помещики — просто невинные младенцы!

Более того, эти самые монахи, даосы и помещики потому и могли грабить народ до нитки, что сами были придатками императорской власти и творили беззакония под её прикрытием.

Такое положение не изменилось бы и через восемьсот лет.

Вот тут и требовалась мягкая, гибкая форма организации на местах, которая, с одной стороны, подчинялась бы власти, а с другой — успокаивала низы.

В истории эту нишу заняли не кто иные, как родовые кланы.

А чтобы родовой клан работал по-настоящему, ему нужна была экономическая основа. Поэтому значение родового имущества неоспоримо.

И кто же придумал родовое имущество как систему?

Ответ: Фань Чжунъянь.

Как только Фань Чжунъянь это сделал, двор Великой Сун немедленно одобрил и поддержал его идею, и она быстро распространилась по всему Китаю, стремительно усиливая родовые кланы в малых деревнях и посёлках.

Ничего не поделаешь: хотя в более поздние времена родовое имущество и родовые кланы стали символом отсталости, в ту эпоху, перед лицом императорской власти, деревенских храмов, помещиков, ростовщиков и вездесущих еретических сект, это была относительно прогрессивная форма коллективной экономики в деревне.

Вернёмся к нашему времени. Для Чжао Цзю проблема отсутствия организации на местах тоже была насущной.

Проблем у него хватало. Нужен был Северный поход, для похода нужна была сильная армия, деньги и припасы, но нужны были и внутреннее спокойствие, и тыл. И по мере того как он сам входил во власть, у него появлялись свои мысли.

Например, после разговора с Чжан Жуном, когда тот спросил его в упор, на душе у него было неспокойно. Ему всё время хотелось что-то сделать для тех, других, потому что иначе, казалось ему, теряет смысл и сам Северный поход. По сути, нынешняя затея, затеянная совместно с Чжао Дином, была его попыткой.

Внедрить смешанное тутово-рыбно-птицеводческое хозяйство, да ещё и придать ему форму коллективной экономики на местах, — это была его проба пера.

Как человек из другого времени, Чжао Цзю, конечно, знал, что феодальные родовые кланы — это отсталость. Но, просидев в государях шесть лет, он понял и другое: то, что феодальные родовые кланы стали на восемьсот лет главной силой в китайской деревне, имело под собой основания и было шагом вперёд. Потому что они, по крайней мере, были гуманнее, чем феодальные ямыни, и стабильнее, чем еретическая взаимопомощь.

Более того, то, что он сейчас предлагал, было подражанием родовому имуществу, но на базе не родовых, а крестьянских и военных поселений. Это, если можно так выразиться, был шаг вперёд, чуть-чуть подкрашенный идеализмом. Может, в будущем эта конструкция развалится, и родовые кланы снова её заменят. Может, она сама, как и феодальные кланы, станет символом косности и отсталости. Но сейчас, здесь, в Китае XII века, в ней, несомненно, был прогрессивный смысл.

Даже такой человек, как Ли Гуан, остро почувствовал подоплёку этого дела. Перед лицом задачи искоренить еретические секты и улучшить жизнь простого люда, хотя бы в потенциале, они, учёные-чиновники, были готовы поддержать такие меры безоговорочно.

Единственное, что застало многих врасплох, — это то, что государь начал не с Северного похода, а вытащил на свет именно это.

Ли Гуан тут же переобулся, и дело было принято высочайшим решением. Да, действительно высочайшим: канцлеры обсудили в присутствии государя, и даже глава Цензората обеими руками «за». Что может быть более гладким и легитимным, чем такое политическое решение?

На этом обсуждение закончилось.

И тут, видя, как Чжао Дин, Лю Цзи и Янь Сяочжун расплылись в довольных улыбках, а государь впервые за несколько месяцев просветлел лицом, военный советник Чжан Цзюнь, немного поколебавшись, вдруг широким шагом вышел вперёд и прямо перед беседкой, при всех, сложил руки:

— Государь! На днях я читал «Речные заводи» и вынес из них пять предложений. Сегодня, когда государь здесь, все канцлеры в сборе, и даже глава Цензората присутствует, самое время их озвучить. Прошу государя рассудить, а коллег — покритиковать.

Чжао Цзю, который только-только расслабился, слегка опешил, но тут же улыбнулся в ответ:

— Господин Чжан, вы — глава Западного двора, говорите, не стесняйтесь. Что же вы вынесли из «Речных заводей»?

— Всего пять пунктов.

Чжан Цзюнь поклонился, поднял голову и перед канцлерами, академиками, секретарями-распорядителями, старшим управляющим императорского дворцового ведомства и двумя командующими личной гвардии, стоявшими внутри и снаружи беседки, заговорил громко и чётко, тем самым официальным слогом, который теперь печатали в «Вестнике»:

«Первый: расширение армии! Гвардии следует, в пределах нынешних финансовых возможностей, слегка увеличиться до двухсот тридцати-сорока тысяч. Учредить в Ланьчжоу, управе Синцинфу и Иньшане запасные пункты гвардейского набора, чтобы в нужный момент было удобно призывать отдельные племена тибетцев, тангутов, киданей и монголов и формировать из них войска!»

Загрузка главы...

Комментарии