Для жителей Москвы это было делом чрезвычайной гордости. К тому же благодаря негласным усилиям многочисленных народных агитаторов из культурной прогрессивистской группы, возглавляемой Сусловым, многие москвичи с нетерпением предвкушали этот грядущий «семейный обед» всего социалистического лагеря.
Для жителей Москвы это было делом чрезвычайной гордости. К тому же благодаря негласным усилиям многочисленных народных агитаторов из культурной прогрессивистской группы, возглавляемой Сусловым, многие москвичи с нетерпением предвкушали этот грядущий «семейный обед» всего социалистического лагеря.
— Вы только посмотрите! Под мудрым руководством генсека Брежнева Тирана и Пекин, которые из-за глупости этого Кукурузника отдалились от Союза, теперь возвращаются в нашу дружную социалистическую семью! Это всё заслуга нашей тройки — генерального секретаря Брежнева, председателя Совета министров Косыгина и председателя Президиума Подгорного.
— Вы только посмотрите! Под мудрым руководством генсека Брежнева Тирана и Пекин, которые из-за глупости этого Кукурузника отдалились от Союза, теперь возвращаются в нашу дружную социалистическую семью! Это всё заслуга нашей тройки — генерального секретаря Брежнева, председателя Совета министров Косыгина и председателя Президиума Подгорного.
— Да это же давний, гениальный план партии! — разглагольствовал какой-нибудь знаток за бутылкой. — Свержение предательской клики Хрущёва, полное восстановление доброго имени товарища Сталина, а теперь ещё и объединение всех соцстран под одним красным знаменем... Всё это — ходы в одной большой шахматной партии, которую разыгрывает руководство. Я же вам говорил, а вы не верили! Ну что, убедились теперь?!
— Да это же давний, гениальный план партии! — разглагольствовал какой-нибудь знаток за бутылкой. — Свержение предательской клики Хрущёва, полное восстановление доброго имени товарища Сталина, а теперь ещё и объединение всех соцстран под одним красным знаменем... Всё это — ходы в одной большой шахматной партии, которую разыгрывает руководство. Я же вам говорил, а вы не верили! Ну что, убедились теперь?!
Подобные разговоры велись за хмельным столом чуть ли не в каждой московской квартире. Спустя всего месяц после падения Хрущёва зажатый до предела народ наконец-то почувствовал давно желанное облегчение — словно живительную влагу после долгой засухи.
Подобные разговоры велись за хмельным столом чуть ли не в каждой московской квартире. Спустя всего месяц после падения Хрущёва зажатый до предела народ наконец-то почувствовал давно желанное облегчение — словно живительную влагу после долгой засухи.
Теперь можно было говорить о политике открыто, когда и где угодно!
Теперь можно было говорить о политике открыто, когда и где угодно!
По Москве даже ходила одна фраза, «случайно» оброненная самим генсеком Брежневым:
По Москве даже ходила одна фраза, «случайно» оброненная самим генсеком Брежневым:
«Пусть говорят! Пусть народ обсуждает всё, что хочет. У нас нет запретных тем!»
«Пусть говорят! Пусть народ обсуждает всё, что хочет. У нас нет запретных тем!»
Эти слова, пускай полуправдивые и так и не подтверждённые официально Кремлём, мгновенно разлетелись по столице и всей стране. Они вновь разожгли в сердцах советских граждан ту самую, въевшуюся в плоть и кровь русскую страсть к кухонной политике.
Эти слова, пускай полуправдивые и так и не подтверждённые официально Кремлём, мгновенно разлетелись по столице и всей стране. Они вновь разожгли в сердцах советских граждан ту самую, въевшуюся в плоть и кровь русскую страсть к кухонной политике.
И пока обыватели перемывали косточки новому руководству — от принимаемых законов до фасона брежневских костюмов, — в тихих ведомственных двориках отставные чиновники и старые большевики вели куда более глубокие и двусмысленные беседы.
И пока обыватели перемывали косточки новому руководству — от принимаемых законов до фасона брежневских костюмов, — в тихих ведомственных двориках отставные чиновники и старые большевики вели куда более глубокие и двусмысленные беседы.
— Слыхали? Из Пекина едет премьер Чжоу, ближайший соратник председателя Мао! Говорят, он такой же достойный и порядочный человек, как наш Косыгин или товарищ Шелепин. Эх, если бы Брежнев теперь ещё и реабилитировал несправедливо обиженных товарищей Кагановича, Молотова и Булганина! Вот бы дело было! Ведь отпустил же он рабочих, которых упекли за решётку только за то, что они крепким словом помянули Кукурузника...
— Слыхали? Из Пекина едет премьер Чжоу, ближайший соратник председателя Мао! Говорят, он такой же достойный и порядочный человек, как наш Косыгин или товарищ Шелепин. Эх, если бы Брежнев теперь ещё и реабилитировал несправедливо обиженных товарищей Кагановича, Молотова и Булганина! Вот бы дело было! Ведь отпустил же он рабочих, которых упекли за решётку только за то, что они крепким словом помянули Кукурузника...
В одном из московских санаториев для престарелых номенклатурщиков старые партийцы, ушедшие на покой ещё во времена двадцатого съезда, грелись на блеклом солнышке. Сбившись в небольшие группки, они неторопливо переговаривались, обсуждая последние новости с заоблачного кремлевского олимпа.
В одном из московских санаториев для престарелых номенклатурщиков старые партийцы, ушедшие на покой ещё во времена двадцатого съезда, грелись на блеклом солнышке. Сбившись в небольшие группки, они неторопливо переговаривались, обсуждая последние новости с заоблачного кремлевского олимпа.
— Эх, Саня, старый ты пень, ничего-то ты в большой политике не смыслишь! — без злобы поддел собеседника один из стариков. — Не зря тебя на пенсию со скромной должности во Дворце пионеров проводили. Я тебе так скажу: перед тем памятным докладом на двадцатом съезде наш Леонид Ильич сам за Кукурузником хвостиком ходил. И если он сейчас вздумает реабилитировать Молотова и старика Кагановича, это же получится, что...
— Эх, Саня, старый ты пень, ничего-то ты в большой политике не смыслишь! — без злобы поддел собеседника один из стариков. — Не зря тебя на пенсию со скромной должности во Дворце пионеров проводили. Я тебе так скажу: перед тем памятным докладом на двадцатом съезде наш Леонид Ильич сам за Кукурузником хвостиком ходил. И если он сейчас вздумает реабилитировать Молотова и старика Кагановича, это же получится, что...
— Тс-с, потише ты! Язык-то прикуси! — зашипел его приятель. — Леонид Ильич вообще-то был в Секретариате ЦК, куда его сам товарищ Сталин наметил, как преемника! Так что не болтай лишнего. В те годы его просто принудили, я уверен. Во всём виноват этот проклятый Кукурузник со своими прихвостнями. А Леонид Ильич — человек глубоко порядочный...
— Тс-с, потише ты! Язык-то прикуси! — зашипел его приятель. — Леонид Ильич вообще-то был в Секретариате ЦК, куда его сам товарищ Сталин наметил, как преемника! Так что не болтай лишнего. В те годы его просто принудили, я уверен. Во всём виноват этот проклятый Кукурузник со своими прихвостнями. А Леонид Ильич — человек глубоко порядочный...
В каком-то смысле Москва действительно оттаивала.
В каком-то смысле Москва действительно оттаивала.
Однако для некоторых людей в этой внезапной весенней оттепели всё ещё отчётливо сквозило леденящим, пронизывающим до костей холодом.
Однако для некоторых людей в этой внезапной весенней оттепели всё ещё отчётливо сквозило леденящим, пронизывающим до костей холодом.
Владимир Романенко тяжело вздохнул. Почувствовав сквозняк, тянувший из оконной щели, он плотнее закутался в шерстяное одеяло.
Владимир Романенко тяжело вздохнул. Почувствовав сквозняк, тянувший из оконной щели, он плотнее закутался в шерстяное одеяло.
В этот момент в дверь его камеры негромко, но настойчиво постучали. Раздался сухой, бесстрастный голос:
В этот момент в дверь его камеры негромко, но настойчиво постучали. Раздался сухой, бесстрастный голос:
— Романенко Владимир? Подъем! Приведи себя в порядок. Сегодня твой день.
— Романенко Владимир? Подъем! Приведи себя в порядок. Сегодня твой день.
Офицеры Девятого управления проявили к нему то, что можно было назвать деликатностью: не торопили, позволив спокойно подняться с койки и одеться.
Офицеры Девятого управления проявили к нему то, что можно было назвать деликатностью: не торопили, позволив спокойно подняться с койки и одеться.
В каком-то смысле эти апартаменты на Лубянке можно было счесть милостью со стороны кремлёвских верхов. Здесь имелся собственный санузел, умывальник, вполне просторная комната и даже неплохое окно, пропускавшее дневной свет.
В каком-то смысле эти апартаменты на Лубянке можно было счесть милостью со стороны кремлёвских верхов. Здесь имелся собственный санузел, умывальник, вполне просторная комната и даже неплохое окно, пропускавшее дневной свет.
Тем не менее одевался Владимир быстро. Как ни крути, официально он оставался арестованным КГБ «антисоветским элементом», ожидающим предъявления обвинений. И судя по словам конвоира, сегодня его участь должна была решиться.
Тем не менее одевался Владимир быстро. Как ни крути, официально он оставался арестованным КГБ «антисоветским элементом», ожидающим предъявления обвинений. И судя по словам конвоира, сегодня его участь должна была решиться.
Выйдя в коридор, он в сопровождении гэбистов направился в общую душевую. Всё это здание принадлежало ведомству госбезопасности и использовалось для содержания «особых» подследственных, чьи проступки, однако, не тянули на высшую меру.
Выйдя в коридор, он в сопровождении гэбистов направился в общую душевую. Всё это здание принадлежало ведомству госбезопасности и использовалось для содержания «особых» подследственных, чьи проступки, однако, не тянули на высшую меру.
Внутри было непривычно пусто. Хотя Владимира перевели сюда из Харьковской тюрьмы совсем недавно, он уже успел заметить, что надзирателей и оперативников в этих стенах едва ли не больше, чем самих заключённых.
Внутри было непривычно пусто. Хотя Владимира перевели сюда из Харьковской тюрьмы совсем недавно, он уже успел заметить, что надзирателей и оперативников в этих стенах едва ли не больше, чем самих заключённых.
В огромной душевой, рассчитанной на добрых три десятка человек, он оказался в полном одиночестве.
В огромной душевой, рассчитанной на добрых три десятка человек, он оказался в полном одиночестве.
«По крайней мере, горячая вода и трехразовое питание тут отменные», — не без иронии подумал Романенко. На родине, в Харькове, его взяли местные милиционеры — прямо во время проведения «революционной агитации».
«По крайней мере, горячая вода и трехразовое питание тут отменные», — не без иронии подумал Романенко. На родине, в Харькове, его взяли местные милиционеры — прямо во время проведения «революционной агитации».
Когда ему объявили об этапе в Москву, в центральный изолятор КГБ, Владимир мысленно приготовился к худшему, решив в случае надобности принять мученическую смерть за правое дело.
Когда ему объявили об этапе в Москву, в центральный изолятор КГБ, Владимир мысленно приготовился к худшему, решив в случае надобности принять мученическую смерть за правое дело.
Свирепая хрущёвская клика ревизионеров никогда не миловала тех, кто покушался на её власть. Будучи бывшим журналистом, имевшим прямые контакты с Пекином, Владимир прекрасно это понимал.
Свирепая хрущёвская клика ревизионеров никогда не миловала тех, кто покушался на её власть. Будучи бывшим журналистом, имевшим прямые контакты с Пекином, Владимир прекрасно это понимал.
Его арест означал одно: их подпольная организация — созданная братьями Романенко компартия — скорее всего, раскрыта хрущёвскими ищейками.
Его арест означал одно: их подпольная организация — созданная братьями Романенко компартия — скорее всего, раскрыта хрущёвскими ищейками.
Теперь оставалось лишь молиться, чтобы его младший брат Адольф и тот китайский товарищ в Ленинграде успели залечь на дно.
Теперь оставалось лишь молиться, чтобы его младший брат Адольф и тот китайский товарищ в Ленинграде успели залечь на дно.
Под струями горячей воды Владимир почувствовал, как к горлу подкатывает горький ком. Каким же наивным, глупым юнцом он был! Слишком торопился, пренебрёг осторожными советами из Пекина, решив с ходу развернуть бурную деятельность и в Ленинграде, и в родном Харькове.
Под струями горячей воды Владимир почувствовал, как к горлу подкатывает горький ком. Каким же наивным, глупым юнцом он был! Слишком торопился, пренебрёг осторожными советами из Пекина, решив с ходу развернуть бурную деятельность и в Ленинграде, и в родном Харькове.
Где они оступились? Напечатанные брошюры вывели на их след? Или в ряды организации просочился предатель, подосланный властями провокатор? Или они с Адольфом сами где-то наследили?
Где они оступились? Напечатанные брошюры вывели на их след? Или в ряды организации просочился предатель, подосланный властями провокатор? Или они с Адольфом сами где-то наследили?
Впрочем, гадать бессмысленно — сделанного не воротишь. Раз его, лидера подполья, взяли, значит, брат и остальные соратники, скорее всего, тоже обречены.
Впрочем, гадать бессмысленно — сделанного не воротишь. Раз его, лидера подполья, взяли, значит, брат и остальные соратники, скорее всего, тоже обречены.
Тщательно вымывшись, Владимир переоделся в чистое белье. Он понимал: раз московское начальство до сих пор не пустило его в расход, значит, от него что-то нужно. Но как он ни пытался выведать хоть крупицу информации о происходящем на воле, конвоиры из КГБ хранили могильное молчание.
Тщательно вымывшись, Владимир переоделся в чистое белье. Он понимал: раз московское начальство до сих пор не пустило его в расход, значит, от него что-то нужно. Но как он ни пытался выведать хоть крупицу информации о происходящем на воле, конвоиры из КГБ хранили могильное молчание.

Комментарии

Загрузка...