Цинь Маотянь и Ван Юй обменялись растерянными взглядами. За долгие годы отчаяния они успели повидать сотни экспертов и именитых профессоров, но то, с какой легкостью этот юноша читал сокрытое, граничило с божественным откровением. Если он способен с такой точностью рассчитать прошлое, то спасение их сына из лап безумия больше не казалось несбыточной мечтой.
В следующий миг Цинь Маотянь, словно подкошенный, с глухим стуком рухнул на колени перед Ли Пэнхао.
— Господин, молю, спасите моего сына! Он — моя единственная кровь, всё, что у меня есть! — голос мужчины сорвался, он едва сдерживал рвущееся наружу рыдание.
— Да, господин! Мы были слепы и непростительно грубы, — подхватила Ван Юй, чье лицо исказилось от раскаяния.
В мире мистических практик незыблемо царил древний принцип: истинный лекарь не стучится в двери сам, а заглядывать в грядущее без платы — значит гневить судьбу. Ли Пэнхао не собирался навязывать свои услуги; Цинь Маотянь должен был сам вымолить этот шанс, пройдя через смирение. Это был не тот случай, что с Жэнь Тяньхуном, где требовалось лишь изгнание внешней скверны — здесь предстояла тонкая работа с самой сутью человека.
Ли Пэнхао неспешно поднялся и начал обходить кресло, в котором замер Цинь Сянлинь.
Юноша выглядел жалко: он пускал слюни, бессмысленно качал головой, точно младенец в колыбели, и время от времени разражался короткими порциями идиотского смеха: «Хе-хе-хе...»
Су Цинсюэ невольно нахмурилась, наблюдая за этой картиной. Глядя на столь глубокое увядание рассудка, она задавалась невольным вопросом: неужели в этом живом мертвеце еще теплится искра, которую можно раздуть в пламя жизни?
— Господин, что же с ним приключилось? До пяти лет Сянлинь рос не по годам смышленым, был гордостью семьи... и ведь никаких травм, ни единого ушиба! — Цинь Маотянь нервно сглотнул, не сводя с мастера умоляющего взгляда.
— А теперь он превратился в овощ. Не говорит, только ест и пьет под себя, — добавила Ван Юй, и крупные слезы, наконец, прочертили дорожки на ее бледных щеках.
— Подобное состояние может быть вызвано лишь двумя причинами, — Ли Пэнхао заговорил холодным, размеренным тоном. — Первая — физическое разрушение плоти, но вы сами подтвердили, что внешних травм не было. Значит, мы имеем дело с повреждением внутренней структуры — ущербом на уровне духа и разума.
Присутствующие замерли, жадно ловя каждое его слово.
— Представьте, что человеческий мозг — это высокотехнологичный процессор с жестко ограниченным объемом памяти. Если поток данных становится критическим, система перегревается. Но если информация продолжает лавиной вливаться внутрь, процессор просто «зависает», не в силах обработать хаос.
Цинь Маотянь и его супруга слушали, окончательно запутавшись в этих странных аналогиях.
— Ли Пэнхао, ты что, компьютерный мастер или даос? — Су Цинсюэ, стоявшая рядом, едва не прыснула со смеху, несмотря на тяжесть момента. Она наклонилась к нему и шепотом добавила: — Излагай лучше свои древние теории, они звучат куда солиднее. Неужели в твоих трактатах по культивации тоже упоминаются видеокарты?
— Не перебивай, — отрезал Ли Пэнхао, даже не взглянув на неё.
Он продолжил, чеканя слова:
— Я привел пример, доступный вашему пониманию. На деле же, будучи ребенком, он невольно соприкоснулся с тем, что не предназначено для взора смертного. В его сознание хлынул поток запредельной информации, и хрупкий разум сломался в одно мгновение. В книгах этому много названий, но в народе говорят проще — одержимость злом.
— Одержимость злом?.. — Цинь Маотянь судорожно вытер испарину со лба и часто закивал. — Господин, ваши слова бьют в самую точку! В нашей деревне старики шептались о том же. Та гора, куда Сянлинь убежал играть, издавна пользовалась дурной славой. Говорили, что в год капитуляции Японии там скрылся целый отряд захватчиков. Они не пожелали сдаться и годами вредили местным из тени, пока само небо не разгневалось. Грянул великий гром, сухой лес вспыхнул и полыхал три дня и три ночи. Все они сгорели заживо, оставив после себя лишь пепел и ненависть.
— Господин, неужели их неупокоенные тени прокляли моего мальчика?
— В этом есть смысл, брат Пэнхао, — задумчиво вставила Су Цинсюэ. — Недаром говорят, что безумцы видят иные миры. Если всё так, как ты описал, значит, он просто увидел призрака?
— Сколько раз повторять: никаких призраков в вашем обывательском понимании не существует! — Ли Пэнхао раздраженно качнул годовой и решительно засучил рукава.
Он обернулся к застывшей в дверях младшей сестре:
— Цинюй, живо в мою комнату. Принеси футляр с иглами.
— Ой! Бегу! — Су Цинюй сорвалась с места, скрываясь в коридоре.
Тем временем Ли Пэнхао извлек из складок одежды пожелтевший листок талисманной бумаги.
— Исцеление просто в теории, но тяжко в исполнении: я погружу его в состояние глубокого транса, а затем силой вырву те фрагменты памяти и чужеродной энергии, которые его разум не смог переварить.
Он сделал шаг к больному, сжимая талисман между пальцами.
— Понадобится медицинский наркоз? — с сомнением спросила Су Цинсюэ.
— Нет.
Ли Пэнхао прикрыл глаза, беззвучно шевеля губами. В его сознании расцвела мудра Заклинания Успокоения Души. Его пальцы сложились в ритуальный жест «пальцы-мечи», и внезапно, с низким гулким рокотом — «хун!» — бумага в его руке вспыхнула ослепительным фиолетовым пламенем.
— Что?! — Цинь Маотянь и Ван Юй невольно отшатнулись, пораженные увиденным. Су Цинсюэ лишь прищурилась, гадая: неужели опять фокусы с белым фосфором?
Однако Ли Пэнхао действовал за гранью трюкачества. Резким движением он перехватил струйку живого огня на кончик указательного пальца и прижал его точно к межбровью Цинь Сянлиня. В ту же секунду из-под бровей больного потянулись тонкие струйки сизого дыма.
Бада! Руки юноши безвольно плетьми упали вдоль туловища. Весь его корпус обмяк, погружаясь в глубокий, почти летаргический сон. По столовой разнеслось лишь тяжелое, мерное храпение.
— Невероятно... — Су Цинсюэ смотрела на Ли Пэнхао уже без тени былого скепсиса.
— Высочайшее мастерство... истинный предел! — Цинь Маотянь снова и снова вытирал холодный пот, не в силах отвести глаз от сына.
— Смотрите, он дергается! Словно его терзает какой-то кошмар! — Су Цинсюэ указала на лицо Сянлиня: его брови болезненно сшиблись на переносице, а голова начала мелко подергиваться.
— Наконец-то ты проявила проницательность. Для него вся жизнь в этом состоянии была бесконечным кошмаром, — отозвался Ли Пэнхао.
Едва он договорил, как тишину дома прорезал резкий, чистый крик Цинь Сянлиня:
— Мама!!!
Хун! Словно удар грома поразил присутствующих. Цинь Маотянь остолбенел, Ван Юй застыла соляным столпом, даже Су Цинсюэ невольно вздрогнула.
— Кто это сказал? — Цинь Маотянь разрыдался, не смея поверить собственным ушам. Этот голос, окрепший, но столь узнаваемый, принадлежал его сыну.
— Сын! Он позвал меня! — Ван Юй зашлась в рыданиях, бросаясь вперед.
— Мама! Мама! — доносилось из забытья.
— Сын мой!
Женщина рванулась к креслу, но Ли Пэнхао жестко преградил ей путь вытянутой рукой.
— С ума сошла? Если разбудишь его сейчас, криком прервав процесс — погубишь разум окончательно. Назад!
Единственным преимуществом Цинь Сянлиня была его молодость. Повреждения были критическими, но детская природа податлива: это было лишь затяжное «зависание» системы, а не полный крах. Именно поэтому Ли Пэнхао был так уверен в успехе.
Ван Юй и Цинь Маотянь, вцепившись друг в друга, замерли в паре метров, боясь даже дышать.
— Брат Пэнхао, вот иглы! Принесла! — в столовую вбежала запыхавшаяся Су Цинюй, бережно прижимая к груди футляр.
— Хорошо. Заклинание Успокоения вернуло его к истинному «Я», теперь дело за малым. Всем отойти к стене.
Ли Пэнхао жестом отогнал людей в дальний конец комнаты. Когда он откинул крышку футляра, перед ними предстали тридцать шесть серебряных игл различной длины. Как только они коснулись воздуха, пространство над ними начало искажаться дрожащими волнами, словно над раскаленным асфальтом в летний зной. Тончайшая работа поражала воображение: на каждой игле, тоньше волоса, проступала филигранная гравировка, напоминающая оперение феникса. Здравый смысл твердил, что нанести такой узор вручную невозможно, но он был виден отчетливо. В этом и заключалась мистика древнего артефакта.
Су Цинсюэ почувствовала, как перехватило дыхание.
— Божественные Иглы Огненного Феникса?.. — Цинь Маотянь внезапно побледнел, его голос превратился в хриплый шепот.
— А? — Ли Пэнхао с легким удивлением вскинул бровь. — Хвалю. Немногие в наше время способны узнать этот набор, но ты оказался осведомлен.
Этот бесценный дар он получил от Чэнь Цзысюань на свое двенадцатилетие.
— О чем ты говоришь? Что это за иглы? — Су Цинсюэ перевела недоуменный взгляд на Цинь Маотяня. Тот выглядел так, будто увидел живого бога.
— Шесть лет назад я возил Сянлиня в Юго-Восточную Азию к одному великому целителю, — начал рассказывать Цинь, и его лицо мелко подергивалось от волнения. — В его личных покоях висел древний свиток с описанием тридцати шести игл разной длины и толщины. Я запомнил каждое слово, потому что помощник мастера позже признался: последняя воля его учителя — хотя бы раз в жизни увидеть легендарные Иглы Огненного Феникса!
— И помыслить не мог, что они находятся здесь, в этом городе!
Су Цинсюэ посмотрела на Ли Пэнхао с новой долей опасения. Откуда у обычного, казалось бы, юноши сокровище, за которым охотятся мастера мирового уровня?
— Мастер... сегодня само Небо ниспослало нам свою милость! — Цинь Маотянь, переполненный благоговейным восторгом, вновь пал ниц, и супруга последовала его примеру.
— Не спешите с поклонами. Слушайте внимательно: то, что я скажу, вам вряд ли понравится, — голос Ли Пэнхао стал ледяным и равнодушным.
— Говорите, господин! Мы исполним всё!
— Вы с супругой долгие годы вели дела, не обременяя себя совестью. Помогая вам, я иду против течения судьбы и ристую своей кармической силой, — Ли Пэнхао прищурился. — Выбор за тобой: ты отдаешь половину всего капитала семьи Цинь и жертвуешь её в фонд помощи детям-инвалидам. И впредь — половину каждой годовой прибыли ты будешь отдавать на благотворительность.
— Что?! Половину?! Столько денег?! — Цинь Маотянь буквально задохнулся. Активы его семьи перевалили за миллиард, а чистая прибыль составляла десятки миллионов в год. Подобное условие граничило с полным разорением.
— Нет, я передумал. Половины мало. Минимум шестьдесят процентов.
— Шестьдесят?! Господин Ли, помилуйте! Учитывая наши текущие расходы и долги, я буду пахать весь год впустую! — Цинь Маотянь в отчаянии вцепился в штанину мастера.
— Господин Цинь, ты хоть понимаешь, что такое «попытка получить счастливое предзнаменование»? — Ли Пэнхао посмотрел на него сверху вниз.
Цинь Маотянь лишь растерянно мотнул головой, не понимая сути термина.
— Оно определяет, вернется ли твой сын к нормальной жизни после сеанса или так и останется в коме. Я предлагал тебе дважды — ты колебался. Судьба не дает четвертых шансов.
Ли Пэнхао досадливо вздохнул, делая вид, что убирает иглы.
— А?..
— Теперь — третий раз. Господин Цинь, ты готов пожертвовать семьдесят процентов своего имущества ради жизни сына?
— Семьдесят! — Цинь Маотянь едва не посинел от ужаса и запоздалого раскаяния. Если бы он знал, то согласился бы на первые пятьдесят, не раздумывая!
— Муж, умоляю, соглашайся! — вскрикнула Ван Юй.
— Хорошо... хорошо, мастер! Я на всё согласен! — Цинь Маотянь разрыдался в голос, по его лицу текли слезы вперемешку с соплями.
— Помни: нарушишь клятву — и гнев Небес сотрет род Цинь с лица земли, — Ли Пэнхао холодно ухмыльнулся.
Он ловким движением извлек первую иглу. Его аура мгновенно изменилась: истинная ци мощным потоком устремилась по меридианам, концентрируясь в металле. Иглы вспыхнули внутренним светом и одна за другой начали вонзаться в акупунктурные точки на голове пациента, оставляя за собой едва заметный золотистый след.
(Конец главы)

Комментарии

Загрузка...