Ночь становилась всё темнее, и по мере того как шло время, температура позднеосенней ночи постепенно падала.
Даже разгневанная мать этажом ниже, помогавшая ребёнку с уроками, прекратила свои крики, и в спальне воцарилась безмолвная тишина, похожая на глубокий омут, нарушаемая лишь шуршанием ветвей и листьев за окном.
Цзин Циньхао уже давно оделся, и теперь выглядел куда более чинно и строго.
Затем он увидел, что Шэнь Чань сидит в халате на кровати. Окна в комнате были плотно закрыты, и температура стояла немаленькая, но, посмотрев на неё несколько раз, он в конце концов не выдержал: полувстал на колени на постели, взял одеяло и набросил ей на плечи, обернув кругом так, что закутал её с головы до ног, будто боясь, что она простудится.
Его движения были неуклюжими и скованными. Шэнь Чань явно плакала, но при виде этого ей вдруг стало немного смешно.
Наконец, поджав губы, она хриплым голосом тихо произнесла: — Ты что, правда не понимаешь, что мы ругаемся?..
Цзин Циньхао поднял глаза. Его зрачки были смоляно-черными. Он шевельнул губами: — Я понимаю.
— Но можешь ли ты не плакать? — помолчав, продолжил он. — Когда я вижу, как ты плачешь, мне на душе невероятно тяжело.
Его взгляд смущенно сместился в сторону, упав на заломившийся уголок одеяла, и он снова поднял руку, чтобы потрогать себя за грудь, словно пытаясь всерьез прислушаться к ощущениям: — ...Словно ножом ударили.
Моя бабушка тайком сувала ему больше денег на карманные расходы, оставляла для него самую вкусную еду, а на меня ей было лень даже взглянуть. Несколько лет назад, когда умер дедушка, разбирая его вещи, отыскали целую стопку написанных им от руки парных надписей и свадебных приглашений, предназначенных для женитьбы его внука, но ко мне это не имело никакого отношения... И всё потому, что он мальчик, а я девочка.
Говоря это, она в то же время почувствовала, что быть закутанной в одеяло так тепло, и решила остаться сидеть внутри него, продолжая неторопливый рассказ: — Он старше меня всего на два года. Среди родственников по линии отца мы ближе всех по возрасту в этом поколении, так что люди неизбежно сравнивали нас друг с другом.
Она скосила глаза на тени деревьев за окном и, задумчиво помолчав, сменила тему: — Тот мужчина, который пригласил меня сегодня на свидание, возможно, тебе не знаком — он мой двоюродный брат.
Но в тот раз она приложила уйму усилий, потратила огромную сумму денег и через людей с большим трудом привезла из-за границы два огромных ящика дорогого шоколада. Она заставляла меня есть его каждый день, а во время готовки даже просила няню подмешивать шоколад в хлеб и добавлять в кашу. С тех пор меня от одного вида шоколада начинало тошнить, и, когда я выросла, я больше не притронулась к нему ни разу.
И тогда моя тетя рассмеялась. Она тыкала в меня пальцем и смеялась, говоря, посмотрите на эту жадину, ничего путного из нее в жизни не выйдет.
А Шэнь Чань продолжала: — И еще все эти мои дяди и тети...
Цзин Циньхао перевел на нее взгляд и ничего не сказал.
Цзин Циньхао резко посмотрел на нее, слегка напрягшись.
Наверное, вспомнив свои собственные слова, сказанные в прошлом, Цзин Циньхао яростно дрогнул взглядом, и лицо его вмиг стало ужасно бледным.
Шэнь Чань на несколько мгновений замолчала: — Моя мама в те годы была человеком с четко выраженной денежной ориентацией. Все деньги и ресурсы, которые она могла контролировать, она пустила на мое воспитание, каждый грош шел в дело.
На ее ресницах еще блестели капельки влаги, дыхание все еще слегка подрагивало, но эти слова собеседника причинили ей острую боль.
Хотя Шэнь Чань не уточняла, какой именно вечер имела в виду, они оба с поразительным единодушием знали: речь шла о ночи их расставания.
В тот день шоколадка моего двоюродного брата упала на землю, и его мама, то есть моя тетя, велела мне отдать ему свой шоколад. Я отдала. Но мне так сильно хотелось съесть тот шоколад, что я ухватила маму за край платья, задрала голову и спросила: когда в следующий раз мне удастся его попробовать?
Прошло немало времени, прежде чем она подала голос, тяжело шмыгнув носом: — В тот вечер то, что ты сказал, заставило меня почувствовать себя так, будто меня ударили ножом...
Рассказывая всё это, она держалась совершенно спокойно, но дойдя до этого места, медленно глубоко вздохнула: — Я помню, когда я была совсем маленькой, однажды дядя привез из-за границы особенный, очень дорогой и безумно вкусный шоколад. Поскольку детей в семье было слишком много, каждому досталось всего по одной дольке.
Но даже при этом почти все в нашей семье все равно любили его больше.
И тогда Шэнь Чань застыла, глядя на него, и слезы наконец перестали течь.
Поэтому Шэнь Чань снова слегка улыбнулась: — Тебе не нужно нервничать. — Она поджала губы и добавила: — Мы с ним практически не общаемся, много лет не виделись, для меня он всё равно что незнакомец.
С самого детства я училась лучше него, занимала призовые места во многих внешкольных конкурсах, а он всегда плелся в хвосте и не мог сосредоточиться на учебе или чем-то еще, поэтому он меня ужасно ненавидел.
В глазах Цзин Циньхао проступила явная боль, его пальцы чуть подрагивали, стремясь коснуться руки Шэнь Чань.
Шэнь Чань комично утопала в одеяле, наружу выглядывала лишь голова. Ей стало немного душно, и она слегка ослабила его на себе.
Но, дойдя до этого места, Шэнь Чань наконец медленно подняла голову и тихо посмотрела на Цзин Циньхао: — На самом деле те слова, что сказал сегодня мой кузен, для меня нынешней не стоят и полуслова. Они не могут меня задеть. Потому что мне всё равно на них.
Но мне не всё равно на тебя. Мне важно то, что в ту ночь ты сказал: женщина — и зачем тебе идти в компанию, где полно таких мужиков... Мне дорог ты, и я хотела, чтобы ты не был похож на них, но ты сказал именно это.
Поэтому твои слова были словно удар ножом, мне было очень больно.
Губы Цзин Циньхао резко дрогнули, лицо побелело еще сильнее, хотя в темноте это было не так заметно.
Шэнь Чань медленно моргнула, и в ее прозрачных глазах, казалось, все еще плескалась влага. Она тихо продолжала объяснять: — Я не люблю, когда мне говорят: раз ты девушка, то должна вести себя так-то и так-то.
На самом деле в свое время я сдала выпускные экзамены с очень высоким баллом, мне была открыта любая специальность в школе. Я могла пойти учиться на экономику и финансы, на искусство, на гуманитарные и социальные науки, выбрать множество дисциплин, которые в общественном мнении считаются подходящими для женщин... Но я этого не сделала.
Я в конце концов поступила на техническую специальность. И бакалавриат был техническим, и когда в аспирантуре сменила направление — все равно осталось тем же. Девушек, которые учатся этому, действительно очень мало: на десятки людей в потоке всего две-три студентки.
Но мне это нравится.
Позже школьный психолог сказал мне, что у меня так называемый комплекс самоутверждения: того, чего у меня нет, я изо всех сил пытаюсь доказать себе, что могу иметь.
Наверное, это какая-то болезнь, но поделать я ничего не могу. Мне нужно это самоутверждение. Возможно, всю свою жизнь я проживу, охваченная им.
Поэтому, — Шэнь Чань медленно повернулась к сидевшему напротив нее Цзин Циньхао, — ты понимаешь, как сильно мне не нравится, когда ты так со мной разговариваешь?
Цзин Циньхао долго-долго молчал, опустив голову, затем медленно поднял руки и, беспомощно закрыв ими лицо, дрожащим голосом произнес: — П-прости...
Шэнь Чань, правда... прости меня.
В этот момент Цзин Циньхао ощутил невероятное отчаяние.
Сегодня вечером он пришел с надеждой помириться, он даже мечтал провести с Шэнь Чань прекрасную ночь вместе, но всё испортил — он сумел довести Шэнь Чань до слез.
И слова, слетевшие с ее губ, наконец открыли ему глаза на то, почему же она бросила его.
Он причинил ей глубокую боль.
Но он раскаивался. Он предпочел бы услышать это гораздо позже или вовсе никогда не узнавать, потому что это звучало как смертный приговор без права помилования, и каждое слово объявляло о том, что у него больше нет шансов.
Однако воду, пролившуюся на землю, не собрать, и Цзин Циньхао погрузился в бесконечную тоску.
Цзин Циньхао заторможенно смотрел на узкую полоску одеяла между ними, которая казалась ему непреодолимой, широкой, как Млечный Путь. Спустя долгое время он растерянно выдавил: — Но, Шэнь Чань, неужели нельзя не расставаться?
Он знал, что надежды нет, но все равно произнес это.
Словно путник, идущий по лютому морозу навстречу смерти, зажег последнюю спичку в своей жизни.
— Я люблю тебя. Я не хочу расставаться, — упрямо и печально произнес он.
И звучало это совершенно неубедительно.
Он пробормотал: — Больше я так говорить не буду. Я могу измениться, правда? Я могу исправиться...
И тогда Шэнь Чань в растерянности посмотрела на него, а в груди снова заворочалась щемящая боль.
Сейчас она действительно заблудилась, словно застряла в густом, бескрайнем тумане, совершенно не представляя, что делать дальше.
— Исправиться... Но как же ты собираешься измениться?..
Она опустила голову и тихо повторила: — Я захотела расстаться с тобой потому, что не хочу перестать быть собой.
Но разве тот Цзин Циньхао, который хочет измениться ради меня, останется настоящим Цзин Циньхао?
Услышав это, он растерянно поднял глаза. Наверное, слова Шэнь Чань прозвучали слишком запутанно, и он ничего не понял.
В его смоляно-черных глазах сквозь темноту проступали упрямая одержимость и детская наивность, от которых у Шэнь Чань невольно дрогнуло сердце, и появилось непреодолимое желание податься вперед и легко поцеловать его.
Она подумала: Цзин Циньхао, пожалуй, никогда не узнает, как сильно она его любит.
Но именно из-за этой слишком сильной любви она в конце концов решила не поддаваться тому порыву.

Комментарии

Загрузка...