Она отчетливо помнила события того дня.
Был душный летний вечер. Ли Мэнъюэ, прильнув к окну, через сине-голубую занавеску наблюдала за тем, как живет мир снаружи. Старый телевизор транслировал непонятные новости, маленький вентилятор, опустив голову, с шумом трактора разгонял по комнате горячий воздух. Отец спал на кровати, оголив живот, который мерно вздымался в такт его храпу. Она вспомнила, как в прошлом году мама водила её на батут.
Это был единственный парк развлечений в их городке, куда нужно было покупать билет. За воротами открывался густой бамбуковый лес, в котором копошились целые полчища муравьев величиной с рисовое зернышко. По пути к аттракционам всегда попадались один-два лотка, где загадочные мужчины в шляпах манили детей, обещая заплатить, если шарик попадет в нужный сектор. Разумеется, условием была плата за попытку в один юань — и, конечно, никто никогда не выигрывал. Ли Мэнъюэ помнила, что её шарик всегда приземлялся в секторе «Спасибо за покупку». В такие моменты она от обиды топала ногами, а радость оставалась у владельца лотка, который хитро ухмылялся, обнажая пожелтевшие от табака передние зубы.
Мама уже давно не водила её в парк. Ли Мэнъюэ вздохнула, глядя на маленький круглый столик, заваленный домашним заданием. У других детей не было столько уроков, а соседский ребенок постоянно звал её играть с большим плюшевым медведем, но она всегда отказывалась, ссылаясь на занятость.
Вот бы нашелся кот, который утащил бы все тетради, — с надеждой подумала она, перебежала от окна к вентилятору и, раскрыв рот, начала выть в лопасти, забавляясь измененным звуком своего голоса.
Все-таки ей хотелось погулять. Ли Мэнъюэ еще раз взглянула на спящего отца, затем перевела взгляд на настенные часы. Очевидно, если выйти на короткую прогулку и сразу вернуться, она успеет домой до того, как мама вернется с ночной смены. Можно даже разложить тетради, включить настольную лампу, чтобы, как только мать переступит порог, она увидела, как прилежно дочь делает уроки.
Ли Мэнъюэ натянула носки и на цыпочках, словно мышонок, прокралась к выходу, стараясь не издать ни звука. Она медленно закрыла за собой дверь спальни.
Надеюсь, отец не проснулся, — подумала она. В голове сама собой возникла привычная картина: даже если после его засыпания включить телевизор на полную громкость, он не проснется. Соседский мальчишка говорил то же самое. Неужели все отцы такие?
Выйдя из дома, Ли Мэнъюэ наконец выдохнула. Неизвестно почему, но лунный свет этой ночью казался особенно ярким. Земля после недавнего дождя еще была влажной, а воздух — удивительно свежим. Она взглянула на свои ботинки: к счастью, они остались чистыми.
Сегодня ей хотелось сходить в «то самое» место.
Хотя мать постоянно твердила, что девочка должна возвращаться домой до восьми вечера и запирать дверь, иначе...
Что она там говорила дальше? Ли Мэнъюэ уже смутно помнила остальное. Она не стала запоминать всё дословно, в памяти осталось лишь самое важное: голос матери становился глухим и зловещим, она словно нарочно понижала тон, таинственно предостерегая: Иначе тебя утащат дети-призраки, и мама с папой тебя больше никогда не увидят.
Она покачала головой, решив, что мать просто пугает её. Как-то раз она спросила об этом дядю-соседа, и тот лишь добродушно рассмеялся, сказав, что никаких призраков не существует. Но, впрочем, слушаться маму всё равно нужно, и бродить по ночам одной небезопасно. А потом добавил: Мало того, что мать говорит, есть одно место, куда детям сейчас лучше не соваться. Туда пару дней назад наехало полно полиции, так что ты, егоза, даже не вздумай туда соваться.
Ли Мэнъюэ знала, о каком месте он говорит. Их дом был ведомственным, жильцы хорошо знали друг друга, и дети часто играли вместе. Недалеко от дома был тупик, где раньше сваливали строительный мусор, а когда его вывезли, площадка стала излюбленным местом детских игр.
Но именно туда она и собиралась.
Выйдя из дома, повернуть налево, в сторону жилого корпуса, где жил очень грозный старик-охранник — он всегда прогонял детей, которые приближались к их территории. Ли Мэнъюэ тоже однажды попала под горячую руку и с тех пор дала охраннику обидное прозвище. Дальше нужно было идти прямо до банка, там повернуть направо, и вот он — тот самый переулок.
Уже близко.
Чем ближе она подходила, тем отчетливее в голове звучало предостережение матери: Юэюэ... не подходи туда... берегись... призрачные дети тебя утащат.
Она начала жалеть о своей затее. Но раз уж зашла так далеко, отступать было обидно.
Вдруг уличный фонарь рядом погас. Ли Мэнъюэ охватил ужас. В тихой летней ночи небо казалось черным, как тушь, в воздухе после дождя чувствовался запах земли. Она заметила под ногами разрубленного дождевого червя, который медленно извивался в холодном лунном свете, прежде чем замереть двумя кусками плоти. Её лицо побелело, и в этот момент она увидела у входа в переулок мальчишку.
Он нерешительно заглядывал внутрь и медленно, волоча ноги, собирался шагнуть в темноту.
— Эй, ты что делаешь? — крикнула Ли Мэнъюэ, бросаясь к нему, словно нашла спасительную соломинку.
Мальчик молча посмотрел на подбежавшую девочку, взгляд его был каким-то заторможенным. Лишь сейчас она заметила, что его зрачки намного больше её собственных, и в лунном свете они приковывали к себе внимание.
— Ты хочешь зайти посмотреть? — робко спросила она, понизив голос.
— Друзья зовут меня поиграть, — мальчик посмотрел на неё и улыбнулся загадочной улыбкой.
— Но... — Ли Мэнъюэ заглянула в переулок, но, кроме ночной тени и бледного лунного света, там никого не было.
— Друзья, — мальчик больше не смотрел на неё, он медленно шагнул в темноту и повторил: — зовут меня поиграть.
Юэюэ... не подходи туда... берегись... призрачные дети тебя утащат.
Ли Мэнъюэ закричала и бросилась бежать обратно к дому. Небо внезапно разразилось дождем, ноги стали ватными, словно у испуганного олененка. В голове пульсировало слово «призрачные дети». Она зарыдала в голос, и её слезы, смешиваясь с дождевой водой, падали на когда-то чистые ботинки.
Наконец она добежала до дома и уткнулась в объятия проснувшегося отца, который в полном недоумении принялся успокаивать дочь.
Что это было? Ли Мэнъюэ не могла понять: тот мальчик был человеком? Или...
С тех пор она никогда не подходила к тому месту. Тот переулок навсегда остался её самым страшным кошмаром. Как и тот мальчик.
Но кошмар продолжался.
***
Сон закончился, но стал лишь продолжением другого кошмара.
Ся Кэ потянулся, разминая затекшее тело, и тяжело выдохнул. Его рука наткнулась на ворох книг у подушки, что доставило ему дискомфорт. При воспоминании о ночном кошмаре навалилась невыносимая усталость. Несмотря на то, что полуденное солнце слепило глаза, он лишь перевернулся на другой бок, не желая задергивать шторы.
Он был уверен, что сегодняшний день будет таким же унылым и однообразным, как и все остальные, поэтому, открыв глаза, он никак не ожидал увидеть нечто, что повергнет его в шок.
Ся Кэ снимал квартиру на высоком этаже, в не самом престижном районе. Кроме его собственного дыхания и биения сердца, иногда сверху доносились ритмичные удары, а еще — регулярные стоны соседки, чьего имени он не знал. Раньше он обращал на это внимание, даже прикладывал ухо к стене, краснея от неловкости, но теперь эти звуки казались ему лишь раздражающими и скучными.
Он сел, провел рукой по спутанным волосам. Даже не глядя в зеркало, он знал, что выглядит отвратительно. Он уже не помнил, когда в последний раз высыпался, и с тоской вспоминал то чувство легкости в груди после полноценного сна.
С того случая это чувство исчезло навсегда.
Летний полдень стоял жаркий. Ся Кэ чувствовал запах собственного пота; даже подушка пропиталась этим мужским ароматом. К счастью, никто не заходил в его жилище, иначе остатки его имиджа были бы окончательно разрушены. Он взглянул на телефон — сообщений не было. По привычке он бросил аппарат на кровать и включил видео: популярный сейчас комик-актер старательно выступал, корча уморительные рожи, а его крупный напарник вторил ему. Смех зрителей в записи эхом отдавался в его небольшой съемной квартире.
— Госпожа, мне худо (худой).
— Если худо, так иди занимайся спортом.
Опять эти каламбуры. На первый взгляд смешно, но глубины никакой. Нельзя жертвовать душой комедии ради плоских шуточек на созвучиях.
Он открыл холодильник, достал кусок вчерашней лепешки с кунжутом и начатую бутылку молока. Следы скотча на дне холодильного отсека бросались в глаза. Качество нынешних холодильников никуда не годится: он всего лишь слегка поддел ложкой лед на дне, как тут же пробил дыру. Он смотрел на дыру, а дыра смотрела на него. Ся Кэ внезапно подумал, что жизнь, вероятно, именно такая: делаешь что-то, даже не подозревая, что мелкий проступок может привести к пробоине и оставить после себя груду проблем.
Времена изменились: найти в таком огромном городе мастера по ремонту холодильников — всё равно что искать иголку в стоге сена. Ся Кэ заклеил свое творение скотчем, поставив точку.
Когда он работал, то никогда не ел вчерашнюю еду. Утром он мыл свежие помидоры черри, наливал себе стакан теплого молока, жарил хлеб с яйцом, посыпая всё любимым черным перцем, и добавлял свежий салат. Он открывал окно, смотрел на снующих внизу людей и неторопливо завтракал. Он всегда считал, что еда — это удовольствие, которое нельзя нарушать.
Возвращаясь домой вечером, он мыл руки, строго следуя пятиступенчатому стандарту из больницы, тратя ровно 20 секунд, а затем приступал к ужину. Чаще всего он ел мясо. По выходным он специально ходил на рынок за говяжьей грудинкой. Седой мужчина в белой шапочке с густой бородой, говорящий с характерным акцентом, взмахивал остро отточенным ножом и отрезал куски нужного размера. Он любил и тушеную говядину с помидорами, и острую говядину.
Свежую грудинку не нужно было отваривать заранее. Хотя он слышал, что мука помогает отмыть всё на свете, он все равно делал по-своему: нарезал мясо, бросал в карамелизованный сахар, а затем добавлял приправы. Если сезон помидоров заканчивался, он использовал черри и томатную пасту. Он считал, что готовка — это искусство, готовое блюдо — арт-объект, лопатка — его кисть, а вместо холста — грубая чугунная сковорода.
Молоко испортилось. Сделав глоток, Ся Кэ почувствовал во рту странный привкус. Он догадывался, что оно несвежее, и решил рискнуть. Он проиграл.
Вот бы уметь выращивать цветы. Его бабушка всегда выливала остатки молока в горшки, говоря, что от этого цветы расцветают ярче. Но после этого в доме вечно заводились мошки.
Может, пора в душ? Он опустил одну ногу в тапок, но второй не было. Такое случалось с ним постоянно: то ключи, то ручки — проснувшись, он начисто забывал, куда положил вещи накануне. Он пинком отодвинул мусорное ведро, опустился на колени и заглянул под диван, не там ли тапок, но случайно опрокинул стакан с недопитой водой. Ся Кэ лишь мельком глянул на лужу, решив сначала найти обувь.
Вот бы похудеть, — подумал он, неуклюже заглядывая под диван. Мягкий живот мешал дышать.
Надо сесть на диету. Всякий раз, когда эта мысль приходила в голову, Ся Кэ опускал руки, словно сдувшийся шарик. Раньше он пробовал заниматься фитнесом, поначалу даже получалось, но после *того случая* он больше не пытался.
Под диваном тапка не было, зато нашелся давно пропавший носок. Ся Кэ брезгливо подцепил его пальцем и швырнул в ведро.
Может, под кроватью?
Он резко обернулся и увидел, что прямо под кроватью, не мигая, на него смотрит чья-то девичья голова.

Комментарии

Загрузка...