— Спину прямо, ноги на ширине плеч, взгляд сосредоточен на цели. И когда нажимаешь на спусковой крючок, тело не должно дрожать.
Гу Цюаньчжэ схватывал всё на лету. Он старательно повторял каждое движение, которое показывал Гу Цзинъяо. Однако тот вскоре заметил проблему: мальчик был слишком слаб, гораздо слабее своих сверстников. Когда Гу Цюаньчжэ сжимал губы и старался изо всех сил, его лицо выражало решимость, но стоило дойти до дела, как пальцы не могли нажать на крючок чётко и быстро.
— Ты, случаем, не привередничаешь в еде? — нахмурившись, спросил Гу Цзинъяо.
Гу Цюаньчжэ тут же опустил голову, избегая его взгляда, и почувствовал себя неловко. Он действительно был переборчив: не ел лук, зелень и мясо. Любил только морковь.
— Ну?
— На самом деле нет. Просто мама не разрешает мне есть леденцы на палочке и рисовые лепёшки в сахарном сиропе, — нашёлся Гу Цюаньчжэ.
Гу Цзинъяо невольно вздохнул: этот мальчишка мастерски умел увиливать от ответа. Он спросил дальше:
— Ты обычно играешь один? Никто из взрослых не присматривает?
— Взрослые все заняты. Я и сам могу играть, — угрюмо ответил Гу Цюаньчжэ.
Улыбка Гу Цзинъяо, едва тронувшая уголки губ, исчезла. Выходило, что тот мужчина действительно почти не занимался семьёй Линь Можань.
— Виноград ещё не поспел, а кто-то от нечего делать сбил целую гроздь! Тот мерзавец, а ну выходи!
Из другого конца двора послышался грубый, яростный крик. Гу Цюаньчжэ, почуяв неладное, потянул Гу Цзинъяо за собой:
— Домой! Не дай бабе Ли нас заметить. Виноград растёт на общественной земле, не на её участке, но она вечно считает его своим! Когда он созревает, она никому не даёт его попробовать.
— ... — Гу Цзинъяо промолчал.
— Ха-ха-ха... — как только они скрылись из виду, оба рассмеялись.
— Тс-с, не говори маме, а то она будет ругаться, — серьёзно попросил Гу Цюаньчжэ.
— Обязательно. Мы же теперь родственники с революционной закалкой! — кивнул Гу Цзинъяо.
— Вы двое, чем это вы там занимаетесь? Быстро мыть руки и за стол! — донёсся голос Линь Можань.
— Мыть руки, скорее мыть руки, — Гу Цюаньчжэ потянул Гу Цзинъяо к крану.
Затем, шагая в ногу, они вернулись в дом. Линь Можань не планировала принимать Гу Цзинъяо, но, видя, как он возится с ребёнком и как тот счастлив, она решила приготовить на одно блюдо больше. Взяв вяленое мясо и колбасу, которые она заготовила к Новому году, она обменяла их у соседей на половину только что забитого цыплёнка.
Строго говоря, это был первый раз, когда они ели втроём как семья. Гу Цзинъяо не стал церемониться и, как только Линь Можань позвала его, сразу сел за стол. Хотя она всячески намекала, что не рада гостю, стол ломился от угощений: суп из постного мяса с морковью и кукурузой, жареная вяленая рыба с чесноком, цыплёнок с молодым имбирём и кисло-острый картофель. Для обычных людей в будний вечер это был невероятно богатый ужин.
— У меня не особо изысканные блюда, так что довольствуйся тем, что есть, — сухо произнесла Линь Можань.
Гу Цзинъяо сжал тонкие губы, но уголки его рта едва заметно приподнялись.
— Цюаньбао подрос, я сам наложу маме еды, — сказал мальчик.
Пока Линь Можань расставляла тарелки, Гу Цюаньчжэ взял три чашки и подошёл к кастрюле с рисом. Он был маленьким, и нести сразу три чашки было непросто — Гу Цзинъяо заволновался. Но Линь Можань остановила его:
— Цюаньчжэ справится.
Она начала приучать его к самостоятельности с трёх лет. Когда растишь ребёнка одна, не всегда получается уследить за всем, поэтому самообслуживание — необходимый навык. Чем больше ребёнок делает сам, тем меньше будет голодать в будущем.
Гу Цюаньчжэ расставил чашки в ряд и маленькой ложкой с большим трудом наложил порцию риса сначала в чашку мамы, потом в свою, а затем — в чашку Гу Цзинъяо. Вспомнив слова бабушки о том, что настоящий мужчина должен много работать, а значит, и хорошо питаться, он решил, что такому высокому человеку, как Гу Цзинъяо, нужно побольше еды. Он наложил ещё одну полную ложку риса и даже примял её ложкой.
Затем он по очереди принёс чашки к столу. Подавая Гу Цзинъяо ту, что была доверху набита рисом, он широко улыбнулся.
Линь Можань, сидевшая рядом, почувствовала щемящую боль в сердце. Неужели это и есть магия родственной крови? Гу Цюаньчжэ впервые общался с Гу Цзинъяо, но уже так к нему привязался — готов был отдать ему всё, лишь бы тот не остался голодным.
— Цзинъяо, ты правда здесь! Я тебя обыскался, — внезапно раздался у порога резкий голос, нарушивший гармонию в доме. — Цзинья поранилась! Врач говорит, нужно накладывать швы, а она ни в какую — боится!
В комнату вошёл молодой человек, встревоженный и растерянный:
— Иди скорее посмотри! Она говорит, что успокоится, только когда увидит тебя.
Гу Цзинъяо встал:
— Как она поранилась? Серьёзно?
— Серьёзно, нужно зашивать. На ногу наступить не может. Поехали скорее в больницу, если с ней что-то случится, что мы будем делать? — мужчина потянул Гу Цзинъяо к выходу.
— Нет! Он ещё не доел, нельзя уходить! — Гу Цюаньчжэ вскочил, ухватившись за руку Гу Цзинъяо, и надул щёки. — Я столько риса тебе наложил, нельзя выбрасывать!
Гу Цзинъяо перевёл взгляд с мальчика на Линь Можань:
— Можань, Цзинья поранилась, я схожу посмотрю.
Линь Можань промолчала, чувствуя горечь. Как иронично: это был их первый совместный ужин, она старалась, готовила, а стоило прозвучать имени Сюй Цзинья, как он тут же вскочил, даже не доев рис, который с таким трудом накладывал ребёнок.
— Если ты уйдёшь, я больше никогда не буду с тобой разговаривать! Я не признаю тебя своим родным! — глаза Гу Цюаньчжэ наполнились слезами, он крепко сжал губы, обиженный и разъярённый.
— Я вернусь. Мне ещё нужно поговорить с твоей мамой, — Гу Цзинъяо потрепал мальчика по голове и, не оглядываясь, вышел.
Гу Цюаньчжэ в гневе выбежал следом. Он смотрел, как фигура Гу Цзинъяо исчезает за порогом дома, как растворяется во дворе. Когда он перестал его видеть, мальчик разрыдался в голос.
Как же больно! Как обидно!
Вечером бабушка сказала, что его отец вернулся, и велела сходить посмотреть. В прошлый раз он был очень зол, но всё же простил его. Он прибежал домой, стараясь выглядеть сердитым, но Гу Цзинъяо был так добр, учил его стрелять из рогатки, показывал, как обращаться с ружьём. Он был таким статным, его военная выправка и каждое движение, полные силы, вызывали у мальчика искреннее восхищение. Когда мама позвала ужинать, он с таким усердием накладывал ему рис, хотел, чтобы он был сыт.
Но стоило услышать, что эта женщина, Сюй Цзинья, пострадала, он тут же ушёл. Не стал есть, даже когда он умолял его остаться, даже когда грозил, что больше не будет с ним общаться — он ушёл без колебаний. Он не выбрал ни маму, ни его.
Линь Можань, глядя на рыдающего Гу Цюаньчжэ, чувствовала невыносимую боль.
— Цюаньчжэ, милый, не плачь. Давай сначала поедим, нельзя голодать. Себе же хуже сделаешь.
— Мама, как только сказали, что той женщине больно, он ушёл. А мне тоже больно, Цюаньбао тоже очень больно... — из глаз мальчика катились крупные слёзы.
— Не плачь, мы больше никогда не будем плакать из-за него.
— Цюаньбао не плачет, не плачет... Мама даст тебе леденец, хорошо?
Сердце Линь Можань разрывалось, она пыталась успокоить сына, растягивая губы в слабой улыбке. Она подняла глаза к небу, глядя на звёзды и луну: «Господи, зачем ты всё это устроил?» Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слёзы.
— Цюаньбао не хочет... Цюаньбао больно... Мне правда очень больно...
Голос Гу Цюаньчжэ начал затихать. Линь Можань посмотрела вниз и увидела, что лицо мальчика мгновенно побледнело, губы посинели, и он обмяк, падая на неё.
Слёзы, которые она так старалась удержать, хлынули из глаз. Ноги Линь Можань подкосились, губы задрожали, но она из последних сил подхватила Гу Цюаньчжэ и бросилась к выходу:
— Чжэ-Чжэ, не пугай маму! Чжэ-Чжэ, держись, мама сейчас отвезёт тебя в больницу!

Комментарии

Загрузка...