— У-у-у... Цзинъяо, ты наконец вернулся! Ты знаешь, что со мной было, когда пришло известие о вашей гибели? Я была просто раздавлена!
— Слава богу! Ты вернулся живым! Я... узнав, что ты возвращаешься, несколько ночей глаз не сомкнула. Небо смилостивилось, подарив мне шанс снова увидеть тебя.
Во дворе, застроенном двухэтажными домами из красного кирпича, тихо покачивались на ветру листья больших деревьев, не умолкая стрекотали цикады. Над воротами красовалась надпись: Служить народу, а внутри двора, на стене, висел яркий красный транспарант с заголовками: Добро пожаловать домой, национальный герой Гу Цзинъяо и Почтение товарищу Гу Цзинъяо.
Гу Цзинъяо, выросший в этом дворе и служивший в армии, четыре года назад пропал без вести во время выполнения задания. Сегодня, пройдя через все мыслимые испытания, он впервые вернулся домой после демобилизации.
Внезапно изящная женщина в светло-зеленом платье бросилась к нему, сунула в руки букет жасмина и крепко обняла, разрыдавшись от избытка чувств.
Линь Можань стояла в стороне, наблюдая за тем, как Сюй Цзинья обнимает Гу Цзинъяо, и на душе у нее было крайне неспокойно. Если бы она была просто соседкой или случайным зевакой, она бы наверняка растрогалась, глядя на эту влюбленную женщину, воскресшего мужчину и их страстные объятия. Но, к несчастью, человек, которого сейчас обнимала Сюй Цзинья, был ее мужем.
— Мама, он правда мой папа? Разве не говорили, что обниматься могут только муж и жена? Почему папа сейчас обнимает ту тетю?
В отличие от сдержанной Линь Можань, четырехлетний мальчишка, стоявший рядом с ней, был явно взвинчен. Его маленькие кулачки сжались, носик покраснел от возмущения. Его голос не был громким, но в толпе воцарилась тишина. Все внезапно осознали, что законная жена Гу Цзинъяо — это Линь Можань. И раз он жив, то именно она должна была встретить его первой, а не Сюй Цзинья.
Однако, взглянув на Гу Цюаньчжэ — ребенка, который совсем не походил на Гу Цзинъяо, — люди почувствовали некое злорадное удовлетворение. Линь Можань родила сына спустя семь месяцев после свадьбы, и любой мог без труда подсчитать, что ребенок был зачат не от Гу Цзинъяо. Семья Гу никогда не могла простить ей этого позора, да и сама Линь Можань, осознавая свою вину, сразу после родов уехала из дома. Сюй Цзинья же была подругой детства Гу Цзинъяо, они вместе росли и учились. По сравнению с распутством Линь Можань, такие объятия казались вполне невинными. Если уж на то пошло, это было справедливое возмездие: Линь Можань обидела мужа, а теперь сама почувствовала, каково это — видеть, как твой мужчина принадлежит другой.
Несмотря на то что все старались не подавать виду, атмосфера во дворе стала крайне напряженной. Сюй Цзинья, подняв голову и взглянув на Гу Цзинъяо, смутилась, но притворно легко произнесла:
— Цзинъяо, Можань тоже пришла.
Затем она повернулась к Линь Можань:
— Можань, я просто не сдержала эмоций. Нет ничего радостнее, чем знать, что Цзинъяо вернулся живым. Не пойми меня неправильно, я ему как брат. Правда ведь, Цзинъяо?
Сюй Цзинья снова перевела взгляд на мужчину. Линь Можань тоже смотрела на него, впервые внимательно разглядывая после его прихода. За эти годы Гу Цзинъяо стал еще статнее, его лицо — более волевым и мужественным, а медали на груди сияли так ярко, что все остальные рядом с ним казались лишь блеклым фоном. Букет жасмина в его руках больно резал ей глаза: дарить жасмин — значит молить не разлучаться.
— Можань, я вернулся, — низким голосом произнес Гу Цзинъяо, проигнорировав вопрос о братских чувствах. Его взгляд был прикован к жене.
Если бы не эти объятия, не этот жасмин и не те десять с лишним писем, которые она нашла, разбирая его вещи, она бы наверняка была тронута. Но в тех письмах, так и не отправленных, не было ни строчки для нее — все они были адресованы его белоснежному цветку, той самой Сюй Цзинье, которую он только что так крепко обнимал. Все ее ожидания и надежды в одночасье рассыпались в прах.
— Хорошо. Раз уж ты закончил обниматься со своим «братом», пойдем домой, — Линь Можань не хотела портить праздник или устраивать сцены из-за объятий, поэтому постаралась подавить чувства и ответила равнодушно.
Гу Цзинъяо слегка нахмурился, его лицо напряглось.
— Можань, не обязательно говорить с такой иронией. Ты правда не так все поняла.
Гу Цзинъяо молчал, а Сюй Цзинья почувствовала себя неловко, решив, что Линь Можань намекает на что-то неприличное. Можань резко подняла глаза и, холодно взглянув на нее, усмехнулась:
— А что я поняла не так? Ты сама сказала, что ты ему брат, и сама же бросилась ему на шею. Где я ошиблась? Или слово «брат» — это просто предлог, чтобы обниматься? Сегодня можно обняться под предлогом братства, а завтра — переспать? В конце концов, мало ли какие братья спят в одной постели?
Лицо Сюй Цзиньи вспыхнуло, она была унижена и разгневана. Линь Можань всегда была мягкой и покладистой, и никто не ожидал от нее такой остроты. В такой важный день она не побоялась лишить их лица.
— Цзинъяо, я... я правда не... — Сюй Цзинья смотрела на него со слезами на глазах, полная обиды.
Гу Цзинъяо нахмурился еще сильнее и, пристально глядя на жену, отрезал:
— Можань, следи за своими словами.
Сюй Цзинья при всех дарила ему цветы и обнимала его — делала вещи, которые подобали жене, а не ей, но он не стал ничего объяснять, а вместо этого упрекнул саму Линь Можань. Его открытая защита и торжествующий вид Сюй Цзиньи вонзились в сердце Линь Можань, как тысячи игл. Ее попытки сохранить спокойствие оказались тщетны — рана снова начала кровоточить.
Она подняла взгляд, в глубине которого читалась лишь насмешка:
— Прошу прощения, что помешала вашему взаимному притяжению!
Затем она наклонилась к четырехлетнему сыну:
— Чжэ-Чжэ, мы посмотрели на него, теперь пойдем домой.
Гу Цаньчжэ был пунцовым, а в его больших глазах, когда он смотрел на отца, читались обида и ярость. Другие дети вечно дразнили его безотцовщиной. Сегодня соседский мальчишка прибежал и сказал, что папа вернулся, и он умолял маму прийти сюда. Мама не хотела, но он настоял, и она даже отпросилась с работы. А здесь он увидел, как папа обнимается с другой женщиной. И даже когда появилась возможность заговорить с ним, папа был холоден, не удостоил их даже улыбкой, словно не замечал сына, который так преданно смотрел на него снизу вверх.
— Да, мама, пойдем! Толстяк врал, мой папа не вернулся, мой папа погиб! За два месяца, пока мы не ходили, трава на могиле наверняка стала выше меня. Завтра же пойдем на кладбище героев убираться! — мальчик сжал губы и зло проговорил это сквозь зубы.
Ему было так больно. Так обидно. Так горько. Он думал, что наконец обретет отца и утрет нос всем обидчикам! Оказалось... лучше бы он так и оставался лишь фотографией на стене.
— ... — Гу Цзинъяо только сейчас заметил маленького мальчика, стоявшего рядом с Линь Можань. Ребенок был напряжен, надул губы и смотрел на него с нескрываемой злостью.
— Можань, это... — Гу Цзинъяо сдвинул брови, глядя на жену с нескрываемым сомнением.
Линь Можань почувствовала, как его взгляд пронзил ее насквозь. В нем не было ни радости, ни удивления — лишь подозрение и недоверие, словно их сын был каким-то ублюдком, нагулянным на стороне.

Комментарии

Загрузка...