Глядя на видеоролик, где дядя У орал в телефонную трубку: «Не пью я ваш Маотай!», Чэнь Чжао невольно скривился и косо посмотрел на У Юэ. Се Ваньцин, которой попалось то же самое видео, уже хохотала во весь голос:
Глядя на видеоролик, где дядя У орал в телефонную трубку: «Не пью я ваш Маотай!», Чэнь Чжао невольно скривился и косо посмотрел на У Юэ. Се Ваньцин, которой попалось то же самое видео, уже хохотала во весь голос:
— Ха-ха, а дядя У вовсе не прочь быть ближе к народу!
— Ха-ха, а дядя У вовсе не прочь быть ближе к народу!
Лицо У Юэ мгновенно вспыхнуло до самых кончиков ушей. Она закрыла лицо руками и замахала ладонями, сгорая от смущения:
Лицо У Юэ мгновенно вспыхнуло до самых кончиков ушей. Она закрыла лицо руками и замахала ладонями, сгорая от смущения:
— Не смотрите, не смотрите, это не мой папа!..
— Не смотрите, не смотрите, это не мой папа!..
Впрочем, вопреки своим же словам, она всё же чуть раздвинула пальцы и одним глазком взглянула на экран.
Впрочем, вопреки своим же словам, она всё же чуть раздвинула пальцы и одним глазком взглянула на экран.
Чэнь Чжао свайпнул дальше, и перед ним открылся список главных трендов, пылающий красными плашками:
Чэнь Чжао свайпнул дальше, и перед ним открылся список главных трендов, пылающий красными плашками:
[Четыре гения Цзяньмэня на одной сцене!]
[Четыре гения Цзяньмэня на одной сцене!]
[В Чжаочжоу явился Повелитель Праздника Чуньцзе!]
[В Чжаочжоу явился Повелитель Праздника Чуньцзе!]
[В Гуаньчжоу пробудился Повелитель Праздника Сяошу!]
[В Гуаньчжоу пробудился Повелитель Праздника Сяошу!]
[В землях Цзинчу зафиксирована вспышка неизвестного заболевания. Повелитель Праздника Дуаньу, господин Чжун Хуа, уже вылетел на место.]
[В землях Цзинчу зафиксирована вспышка неизвестного заболевания. Повелитель Праздника Дуаньу, господин Чжун Хуа, уже вылетел на место.]
Взгляд Чэнь Чжао мёртвой хваткой впился в четвёртую строчку. Сердце болезненно сжалось — эти несколько слов, словно иглы, вонзились в самую глубину его памяти.
Взгляд Чэнь Чжао мёртвой хваткой впился в четвёртую строчку. Сердце болезненно сжалось — эти несколько слов, словно иглы, вонзились в самую глубину его памяти.
«Вспышка неизвестного заболевания».
«Вспышка неизвестного заболевания».
«Цзинчу».
«Цзинчу».
В его прошлой жизни кошмарная эпидемия, охватившая практически весь мир, начиналась точно с таких же формулировок.
В его прошлой жизни кошмарная эпидемия, охватившая практически весь мир, начиналась точно с таких же формулировок.
Пальцы Чэнь Чжао дрогнули. Он машинально пролистал чуть ниже, и лишь прочитав имя «Повелитель Праздника Дуаньу Чжун Хуа», немного перевёл дух. Чжун Хуа являлся одним из признанных столпов медицины Хуася, а его боевая сила достигала двенадцатой сферы.
Пальцы Чэнь Чжао дрогнули. Он машинально пролистал чуть ниже, и лишь прочитав имя «Повелитель Праздника Дуаньу Чжун Хуа», немного перевёл дух. Чжун Хуа являлся одним из признанных столпов медицины Хуася, а его боевая сила достигала двенадцатой сферы.
Двенадцатая сфера — это высочайший уровень владения законами праздников. Первая-третья сферы считались лишь начальным этапом боевого пути, где упор делался на закалку мышц, костей и укрепление тела. На четвёртой-шестой сферах практик учился призывать атрибуты и стихии праздника, а сила веры начинала непрерывно циркулировать в его теле. Седьмая-девятая сферы приносили качественный перелом: откровение даровало уникальные божественные способности праздника. На десятой-двенадцатой сферах слияние с сутью праздника достигало абсолюта — мастер мог вступать в резонанс с силой веры самого неба и земли, взмахом руки вызывать колоссальные энергетические всплески и даже менять погоду на огромных территориях.
Двенадцатая сфера — это высочайший уровень владения законами праздников. Первая-третья сферы считались лишь начальным этапом боевого пути, где упор делался на закалку мышц, костей и укрепление тела. На четвёртой-шестой сферах практик учился призывать атрибуты и стихии праздника, а сила веры начинала непрерывно циркулировать в его теле. Седьмая-девятая сферы приносили качественный перелом: откровение даровало уникальные божественные способности праздника. На десятой-двенадцатой сферах слияние с сутью праздника достигало абсолюта — мастер мог вступать в резонанс с силой веры самого неба и земли, взмахом руки вызывать колоссальные энергетические всплески и даже менять погоду на огромных территориях.
Что же касалось тринадцатой-пятнадцатой сфер, то обладавшие ими мастера являлись незыблемыми опорами государства. Они практически сливались с самими законами мироздания — они и были самими Праздниками.
Что же касалось тринадцатой-пятнадцатой сфер, то обладавшие ими мастера являлись незыблемыми опорами государства. Они практически сливались с самими законами мироздания — они и были самими Праздниками.
Праздник Дуаньу в системе Повелителей с древности славился способностями изгонять скверну, исцелять болезни и предотвращать моры. Полынь, аир, агаровое вино, ароматические саше... Каждая из этих вещей являлась символом защиты от болезней, въевшимся в саму кровь народа Хуася. Раз за дело взялся такой человек, катастрофа не должна разрастись до масштабов его прошлого мира.
Праздник Дуаньу в системе Повелителей с древности славился способностями изгонять скверну, исцелять болезни и предотвращать моры. Полынь, аир, агаровое вино, ароматические саше... Каждая из этих вещей являлась символом защиты от болезней, въевшимся в саму кровь народа Хуася. Раз за дело взялся такой человек, катастрофа не должна разрастись до масштабов его прошлого мира.
И всё же на душе у Чэнь Чжао оставался тяжёлый осадок. В голове мелькнула мысль: «Интересно, а в наследии Чунцю есть секреты Лунного Зайца, толкущего снадобья?» Ведь это же было самое настоящее мифическое искусство врачевания! Если постичь его заранее, можно получить в руки неоценимый козырь для спасения жизней.
И всё же на душе у Чэнь Чжао оставался тяжёлый осадок. В голове мелькнула мысль: «Интересно, а в наследии Чунцю есть секреты Лунного Зайца, толкущего снадобья?» Ведь это же было самое настоящее мифическое искусство врачевания! Если постичь его заранее, можно получить в руки неоценимый козырь для спасения жизней.
Затолкнув эту мысль полуглубже, он твердо решил: вернувшись домой, нужно первым делом досконально разобраться в силе Праздника Чунцю.
Затолкнув эту мысль полуглубже, он твердо решил: вернувшись домой, нужно первым делом досконально разобраться в силе Праздника Чунцю.
Отложив мысли о событиях в Цзинчу, Чэнь Чжао нажал на вторую строчку трендов, и перед ним тут же запустился видеоролик.
Отложив мысли о событиях в Цзинчу, Чэнь Чжао нажал на вторую строчку трендов, и перед ним тут же запустился видеоролик.
В центре кадра высокого юношу объяло ослепительное алое сияние. Эта огненная стихия будто ожила: она безумно бушевала вокруг него, рвалась в высь и наконец сформировалась в гигантского огненного дракона с растопыренными когтями. Исполинский змей взмыл в небеса и огласил окрестности оглушительным рёвом.
В центре кадра высокого юношу объяло ослепительное алое сияние. Эта огненная стихия будто ожила: она безумно бушевала вокруг него, рвалась в высь и наконец сформировалась в гигантского огненного дракона с растопыренными когтями. Исполинский змей взмыл в небеса и огласил окрестности оглушительным рёвом.
Комментарии под видео летели с невероятной скоростью:
Комментарии под видео летели с невероятной скоростью:
«Чуньцзе! Отлично, просто отлично! Кое-какому соседнему государству теперь реально придётся завести своего Годзиллу!»
«Чуньцзе! Отлично, просто отлично! Кое-какому соседнему государству теперь реально придётся завести своего Годзиллу!»
«В один и тот же день пробудились сразу четыре Повелителя Высших Праздников... Настоящее золотое поколение!»
«В один и тот же день пробудились сразу четыре Повелителя Высших Праздников... Настоящее золотое поколение!»
«Говорят, Повелители Праздников могут призывать проекции прошлых мастеров для обучения. Боже, да кто вообще не завидует таким привилегиям?!»
«Говорят, Повелители Праздников могут призывать проекции прошлых мастеров для обучения. Боже, да кто вообще не завидует таким привилегиям?!»
«Аж кровь закипела! Пойду сначала верну те две сотни, что у соседа по комнате занимал!»
«Аж кровь закипела! Пойду сначала верну те две сотни, что у соседа по комнате занимал!»
Глядя на огненного дракона, кружащего в небесах, Чэнь Чжао невольно улыбнулся.
Глядя на огненного дракона, кружащего в небесах, Чэнь Чжао невольно улыбнулся.
Повелитель Праздника Чуньцзе...
Повелитель Праздника Чуньцзе...
Пообедав, Чэнь Чжао попрощался с друзьями и отправился домой. По случаю Дня Пробуждения в школе объявили выходной. Родители всё ещё находились на работе, так что в просторной квартире было тихо и немного пустовато. Лишь Юдзу крутилась перед зеркалом, смешно гоняясь за собственным хвостом.
Пообедав, Чэнь Чжао попрощался с друзьями и отправился домой. По случаю Дня Пробуждения в школе объявили выходной. Родители всё ещё находились на работе, так что в просторной квартире было тихо и немного пустовато. Лишь Юдзу крутилась перед зеркалом, смешно гоняясь за собственным хвостом.
Чэнь Чжао подошёл к кошке, погладил её по мягкой шерстке, насыпал свежего корма в миску и только после этого ушёл к себе в спальню.
Чэнь Чжао подошёл к кошке, погладил её по мягкой шерстке, насыпал свежего корма в миску и только после этого ушёл к себе в спальню.
Он сел на кровать, скрестив ноги, и по какому-то внутреннему чутью медленно закрыл глаза, погружая сознание в глубины собственного духа.
Он сел на кровать, скрестив ноги, и по какому-то внутреннему чутью медленно закрыл глаза, погружая сознание в глубины собственного духа.
В следующее мгновение окружающий мир преобразился.
В следующее мгновение окружающий мир преобразился.
Величественный Дворец Гуанхань безмолвно возвышался над морем облаков. Огромное лунное дерево пышно цвело, и его холодный серебряный свет жидким серебром стекал на землю, затопляя всё по лодыжки. Перед дворцом переливался драгоценный пруд Нефритового Озера, а у корней дерева прыгали белоснежные лунные зайцы, с аппетитом уплетая сочную листву.
Величественный Дворец Гуанхань безмолвно возвышался над морем облаков. Огромное лунное дерево пышно цвело, и его холодный серебряный свет жидким серебром стекал на землю, затопляя всё по лодыжки. Перед дворцом переливался драгоценный пруд Нефритового Озера, а у корней дерева прыгали белоснежные лунные зайцы, с аппетитом уплетая сочную листву.
Пока Чэнь Чжао с замиранием сердца созерцал эту сказочную картину, за его спиной раздался эфирный, невероятно мягкий голос:
Пока Чэнь Чжао с замиранием сердца созерцал эту сказочную картину, за его спиной раздался эфирный, невероятно мягкий голос:
— Ну как, впечатляет? Это место — то, каким Праздник Чунцю отражается в твоей душе.
— Ну как, впечатляет? Это место — то, каким Праздник Чунцю отражается в твоей душе.
Он резко повернулся. Недалеко от него стояла прозрачная проекция пожилой женщины в простом белом платье, и её глаза излучали бесконечную доброту.
Он резко повернулся. Недалеко от него стояла прозрачная проекция пожилой женщины в простом белом платье, и её глаза излучали бесконечную доброту.
Чэнь Чжао, уже догадавшись, кто перед ним, поспешно поклонился и с глубоким уважением произнёс:
Чэнь Чжао, уже догадавшись, кто перед ним, поспешно поклонился и с глубоким уважением произнёс:
— Ученик Чэнь Чжао приветствует старшую Бай.
— Ученик Чэнь Чжао приветствует старшую Бай.
— Ну к чему эти условности, малец? — Бай Линшуан мягко улыбнулась, и её голос прозвучал подобно лунному свету. — Ваше поколение должно расти свободным и ничем не скованным. Ты, должно быть, уже слышал: каждый Повелитель Праздника оставляет в источнике его силы свою проекцию. Это делается для того, чтобы преемник мог быстрее овладеть этим даром.
— Ну к чему эти условности, малец? — Бай Линшуан мягко улыбнулась, и её голос прозвучал подобно лунному свету. — Ваше поколение должно расти свободным и ничем не скованным. Ты, должно быть, уже слышал: каждый Повелитель Праздника оставляет в источнике его силы свою проекцию. Это делается для того, чтобы преемник мог быстрее овладеть этим даром.
— Я понимаю, — серьёзно кивнул Чэнь Чжао.
— Я понимаю, — серьёзно кивнул Чэнь Чжао.
— В таком случае не буду тратить время на лишние разговоры, — Бай Линшуан сделала паузу, и в её глазах мелькнула светлая тоска. — Как же приятно видеть пробуждение Повелителя Чунцю... Да ещё и в теле дитя нашего народа. Это значит, что мы победили. Сила Чунцю исходит от Луны, но ещё больше — от тоски и светлых помыслов человеческих сердец.
— В таком случае не буду тратить время на лишние разговоры, — Бай Линшуан сделала паузу, и в её глазах мелькнула светлая тоска. — Как же приятно видеть пробуждение Повелителя Чунцю... Да ещё и в теле дитя нашего народа. Это значит, что мы победили. Сила Чунцю исходит от Луны, но ещё больше — от тоски и светлых помыслов человеческих сердец.
Она подняла руку и указала пальцем вперёд. Зайцы под лунным деревом тут же замерли и дружно повернулись к Чэнь Чжао.
Она подняла руку и указала пальцем вперёд. Зайцы под лунным деревом тут же замерли и дружно повернулись к Чэнь Чжао.
— Здесь заключена память обо всём моём боевом пути, а также опыт прошлых поколений Повелителей Чунцю. И эти крохи под деревом — отныне тоже твои. Возьми наше наследие и своими глазами увидь, как Хуася вновь вернётся на вершину этого мира.
— Здесь заключена память обо всём моём боевом пути, а также опыт прошлых поколений Повелителей Чунцю. И эти крохи под деревом — отныне тоже твои. Возьми наше наследие и своими глазами увидь, как Хуася вновь вернётся на вершину этого мира.
Её перст мягко коснулся лба Чэнь Чжао.
Её перст мягко коснулся лба Чэнь Чжао.
Гу-у-ум!..
Гу-у-ум!..
Колоссальный массив воспоминаний хлынул неудержимым потоком. Чэнь Чжао мгновенно закружило в этом водовороте, и его сознание погрузилось в пучину прошлого.
Колоссальный массив воспоминаний хлынул неудержимым потоком. Чэнь Чжао мгновенно закружило в этом водовороте, и его сознание погрузилось в пучину прошлого.
Бай Линшуан с любовью погладила его по голове, пока её фигура таяла, превращаясь в серебристые искры.
Бай Линшуан с любовью погладила его по голове, пока её фигура таяла, превращаясь в серебристые искры.
— Будь у меня внук, он, наверное, был бы сейчас такого же возраста... — тихо прошептала она и окончательно растворилась в лунном свете перед Дворцом Гуанхань.
— Будь у меня внук, он, наверное, был бы сейчас такого же возраста... — тихо прошептала она и окончательно растворилась в лунном свете перед Дворцом Гуанхань.
Чэнь Чжао превратился в невидимого наблюдателя, проплывающего сквозь реку времени и память поколений Повелителей Чунцю.
Чэнь Чжао превратился в невидимого наблюдателя, проплывающего сквозь реку времени и память поколений Повелителей Чунцю.
От эпохи Воюющих Царств, когда боевые искусства только зарождались в спорах сотен школ, до мрачных времен Новейшей истории, когда родная земля рушилась, а кругом пылал огонь войны. Великое колесо истории не сошло со своего пути из-за появления силы праздников, но в тени, не описанной в официальных хрониках, пролегла ещё более кровавая полоса: войска захватчиков топтали земли Хуася, аномальные звери и неупокоенные духи бесчинствовали на руинах, а озверевшие орды в человеческом облике грабили, жгли и убивали в городах и деревнях.
От эпохи Воюющих Царств, когда боевые искусства только зарождались в спорах сотен школ, до мрачных времен Новейшей истории, когда родная земля рушилась, а кругом пылал огонь войны. Великое колесо истории не сошло со своего пути из-за появления силы праздников, но в тени, не описанной в официальных хрониках, пролегла ещё более кровавая полоса: войска захватчиков топтали земли Хуася, аномальные звери и неупокоенные духи бесчинствовали на руинах, а озверевшие орды в человеческом облике грабили, жгли и убивали в городах и деревнях.
От этих картин в душе Чэнь Чжао закипела лютая, почти осязаемая жажда крови. Никогда ещё он с такой силой не тосковал по своему клинку. Желание броситься вперёд, разорвать палачей на куски и развеять их прах по ветру едва не лишило его рассудка. Но сколько бы он ни бился, он не мог сделать ни шага, вынужденный оставаться лишь прикованным к месту зрителем.
От этих картин в душе Чэнь Чжао закипела лютая, почти осязаемая жажда крови. Никогда ещё он с такой силой не тосковал по своему клинку. Желание броситься вперёд, разорвать палачей на куски и развеять их прах по ветру едва не лишило его рассудка. Но сколько бы он ни бился, он не мог сделать ни шага, вынужденный оставаться лишь прикованным к месту зрителем.
Постепенно он перестал метаться. Чэнь Чжао лишь впился мёртвым взглядом в происходящее, его глаза налились кровью, а на ресницах закипели тяжёлые слёзы.
Постепенно он перестал метаться. Чэнь Чжао лишь впился мёртвым взглядом в происходящее, его глаза налились кровью, а на ресницах закипели тяжёлые слёзы.
Картина резко сменилась, явив Цзиньлин.
Картина резко сменилась, явив Цзиньлин.
Он с детства знал историю своего прошлого мира и в школе всегда боялся въедаться в строчки о тех событиях. За холодными буквами учебников стояла кровавая обида, к которой он не смел прикасаться даже в мыслях.
Он с детства знал историю своего прошлого мира и в школе всегда боялся въедаться в строчки о тех событиях. За холодными буквами учебников стояла кровавая обида, к которой он не смел прикасаться даже в мыслях.
На экране памяти всё так же отвратительно маячила спина сбежавшего генерала, бросившего Цзиньлин на произвол судьбы. Чэнь Чжао слишком хорошо знал, что произойдёт дальше. Ногти впились в ладони до крови, но он даже не почувствовал боли.
На экране памяти всё так же отвратительно маячила спина сбежавшего генерала, бросившего Цзиньлин на произвол судьбы. Чэнь Чжао слишком хорошо знал, что произойдёт дальше. Ногти впились в ладони до крови, но он даже не почувствовал боли.
Река памяти не останавливалась, сминала его и тащила сквозь самую тёмную эпоху.
Река памяти не останавливалась, сминала его и тащила сквозь самую тёмную эпоху.
Он видел, как бесчисленные мастера-практики подрывали собственную духовную суть, превращаясь в яркие вспышки пламени, лишь бы пробить кровавую просеку для спасения бегущих жителей. Он видел, как отборный корпус наставников сгорел в аду битвы до последнего человека. Он видел, как простые люди, никогда не державшие оружия, брали в руки что попало и бросались на врага, выигрывая минуты для стариков и детей.
Он видел, как бесчисленные мастера-практики подрывали собственную духовную суть, превращаясь в яркие вспышки пламени, лишь бы пробить кровавую просеку для спасения бегущих жителей. Он видел, как отборный корпус наставников сгорел в аду битвы до последнего человека. Он видел, как простые люди, никогда не державшие оружия, брали в руки что попало и бросались на врага, выигрывая минуты для стариков и детей.
И наконец, картина застыла на Бай Линшуан.
И наконец, картина застыла на Бай Линшуан.
Она стояла на городской стене Цзиньлина. За её спиной пылал рушащийся город и кричали гибнущие люди, а впереди простирались черные тучи аномальных зверей и звероподобных врагов.
Она стояла на городской стене Цзиньлина. За её спиной пылал рушащийся город и кричали гибнущие люди, а впереди простирались черные тучи аномальных зверей и звероподобных врагов.
Женщина медленно подняла руку. Духовная энергия в её теле закипела, и ледяной лунный свет вокруг неё превратился в бескрайний серебряный океан.
Женщина медленно подняла руку. Духовная энергия в её теле закипела, и ледяной лунный свет вокруг неё превратился в бескрайний серебряный океан.
— Как же хочется ещё хоть разок глянуть на черную землю родного края... — тихо прошептала она и без колебаний взорвала свой исток.
— Как же хочется ещё хоть разок глянуть на черную землю родного края... — тихо прошептала она и без колебаний взорвала свой исток.
В то же мгновение мир сковал лютый мороз!
В то же мгновение мир сковал лютый мороз!
Земли на тысячи ли вокруг превратились в мёртвую, застывшую серебристую пустыню, и ледяной панцирь протянулся до самого океана. Пятнадцать мириад вражеских солдат, три их полководца тринадцатой сферы и бесчисленные монстры в мгновение ока покрылись трещинами и рассыпались в пыль.
Земли на тысячи ли вокруг превратились в мёртвую, застывшую серебристую пустыню, и ледяной панцирь протянулся до самого океана. Пятнадцать мириад вражеских солдат, три их полководца тринадцатой сферы и бесчисленные монстры в мгновение ока покрылись трещинами и рассыпались в пыль.
В её угасающих глазах не было страха — лишь бесконечная тоска по этой земле и непреклонная решимость.
В её угасающих глазах не было страха — лишь бесконечная тоска по этой земле и непреклонная решимость.
На этом память оборвалась.
На этом память оборвалась.
Чэнь Чжао резко разомкнул веки. Две кровавые слезы скатились по его щекам и упали на воротник, оставив тёмные пятна. Он ощущал, как кровь в его жилах бурлит и пенится.
Чэнь Чжао резко разомкнул веки. Две кровавые слезы скатились по его щекам и упали на воротник, оставив тёмные пятна. Он ощущал, как кровь в его жилах бурлит и пенится.
Он никогда не считал себя ура-патриотом, но сейчас, когда эти ужасающие кадры вновь ожили перед его глазами, он понял: ни один уроженец Хуася не смог бы остаться равнодушным перед лицом такой истории.
Он никогда не считал себя ура-патриотом, но сейчас, когда эти ужасающие кадры вновь ожили перед его глазами, он понял: ни один уроженец Хуася не смог бы остаться равнодушным перед лицом такой истории.
Вся прежняя мягкость выветрилась из его взгляда, уступив место густой, почти физически ощутимой жажде убийства.
Вся прежняя мягкость выветрилась из его взгляда, уступив место густой, почти физически ощутимой жажде убийства.
Неподалёку тихо зашумела крона лунного дерева. Холодный свет пробился сквозь листву и мягко окутал Чэнь Чжао, точно невидимая ладонь, постепенно утихомиривая бушевавший в его душе шторм.
Неподалёку тихо зашумела крона лунного дерева. Холодный свет пробился сквозь листву и мягко окутал Чэнь Чжао, точно невидимая ладонь, постепенно утихомиривая бушевавший в его душе шторм.

Комментарии

Загрузка...