Признаться в незаконной слежке или признаться в фальсификации улик.
При обычных обстоятельствах первое считается меньшим из зол, однако в нынешнем щекотливом положении сознаться в тайном сыске значило вырыть себе могилу ничуть не меньшей глубины.
Сам государь повелел расширить полномочия охранки, а министерство, словно дожидаясь повода, натравило на нее Департамент полиции с подпольной слежкой?!
Это равносильно открытому заявлению: «Министерству внутренних дел плевать на высочайшую волю».
Разумеется, у министра Дурново имелись свои резоны для обиды.
В конце концов, обычай пропускать царские указы мимо ушей выдумал вовсе не он.
Это была освященная временем традиция, передававшаяся из поколения в поколение с первых дней восшествия Николая II на престол, — едва ли не базовое профессиональное требование к любому уважающему себя сановнику.
Да, прежнего главу ведомства, Плеве, с позором выставили на мороз за укрывательство кишиневских погромов, но даже тогда коллеги списали крах на его личную бездарность.
Но шло время, неладное ощущалось все отчетливее, и когда Дурново опомнился, грянул нынешний гром.
Все затевалось ради низвержения царского выскочки. Почему же теперь под ножом гильотины оказался он сам?!
У министра внутренних дел на миг помутилось в глазах, однако он мгновенно взял себя в руки.
В подобном тупике выход оставался лишь один.
— Я... то есть... Виноват! Донесения, поданные подчиненными, заверялись как неопровержимые и прошедшие дознание, и я проявил непростительную поспешность. Нижайше молю Ваше Величество о прощении за то, что смутил монарший взор подобной фальшивкой!
Сперва спасти собственную шкуру, остальное — потом.
Министру, расписавшемуся в собственной слепоте и не ведавшему, чем промышляют подчиненные, трудно избежать опалы, да и Департамент полиции ждет жестокая чистка.
Но какое это имеет значение?
Главное сейчас — унести ноги с эшафота целым и невредимым.
— А... Стало быть, господин министр утверждает, будто ничего не ведал.
— Да. Коли меня сочтут нерадивым министром, мне нечем оправдаться. Я вступил в должность совсем недавно, а из Департамента полиции поступила целая кипа донесений с заверениями о завершенной проверке...
Для импровизации на ходу оправдание вышло весьма гладким.
Для новоиспеченного министра опереться на доклад профильного департамента — обычный бюрократический порядок.
Разумеется, липовые бумаги выдавали халатность надзора, но это статья о нерасторопности, а не о государственной измене.
«Вот так. С этой стороны ко мне не подкопаешься».
Как и ожидалось, Яков не стал добивать министра на этом рубеже.
Выдержав паузу, он сдержанно кивнул:
— В словах господина министра есть своя правда: он доверился докладам подчиненных.
Директор многозначительно помолчал, а затем перевел тяжелый взгляд на представителя Министерства юстиции:
— Проходили ли эти материалы проверку прокурорского надзора Министерства юстиции, прежде чем лечь на стол Его Величества?
Сраженный шальным рикошетом, чиновник Минюста побелел:
— Мы... узнали об этих бумагах лишь сегодня, здесь, в зале.
— Иными словами, прокурорской проверки не проводилось вовсе.
— П-потому что Министерство внутренних дел передало их Государю напрямую! Дело не проходило по ведомству юстиции!
Еще бы. Министерство юстиции в панике открещивалось от чужой оплошности.
Впрочем, человек, способный открыто взять вину на себя, никогда бы не вляпался в столь позорную авантюру.
Яков неторопливо подошел к столу следственной комиссии:
— Господа члены комиссии, позвольте подытожить то, что мы только что услышали.
В Георгиевском зале вновь воцарилась мертвая тишина.
— Департамент полиции состряпал фальшивку, министр внутренних дел без проверки поднес ее Государю, а прокуратура Министерства юстиции и пальцем не пошевелила.
Когда все это сведено воедино, открывается столь убогая картина, что остается лишь развести руками. Вот она, матушка-Россия во всей красе!
— Но раз уж мы зашли так далеко, я не могу промолчать о главном: разве подобный позор творится лишь сегодня?
Яков медленно обвел взглядом ложи наблюдателей:
— Когда великие князья разворовывали сотни миллионов казенных рублей, где были прокуроры? Государю не поступило ни единого рапорта!
Тишина.
— Когда Распутин вел тайные шашни с революционерами и готовил цареубийство, чем занимались прокуроры? Что делал Департамент полиции? Лишь наша охранка вывела изменников на чистую воду!
Снова безмолвие.
— Когда эсеры открывали динамитные мастерские по всей империи, разве полиция накрыла их базы? Разве прокуратура провела хоть одно честное следствие?
Разумеется, никто не смел и рта раскрыть.
Они не сделали ровным счетом ничего.
— Ревизия Православной церкви вскрыла сорок семь преступлений за первую же неделю! Распил монастырских угодий, расхищение пожертвований, симония — беззакония, творившиеся десятилетиями! Хоть одно дело прокуроры довели до конца?!
Завершив гневную филиппику, Яков повернулся и отвесил глубокий поклон трону:
— Ваше Величество, я не берусь судить о чьей-то персональной вине. Я лишь раскрываю перед вами подлинную язву государственной жизни России.
Дело не в отдельных негодяях — искривлена сама государственная система.
— Ведомство, наделенное следственной властью, бездействует; полиция брошена на подковерные интриги ради устранения конкурентов; министерства попирают царскую волю. Все случившееся сегодня в этом зале — лишь закономерный плод этой гнили.
Едва смолкли последние слова Якова, Государь, восседавший на возвышении, медленно извлек из внутреннего кармана мундира сложенный листок.
Он расправил бумагу и долго, внимательно вчитывался в строчки. Взоры всего зала скрестились на этом листе.
Трон стоял выше всех, текста никто разобрать не мог, но каждый в зале решил, будто император изучает важнейшую секретную директиву.
Кому придет в голову, что перед царем лежит шпаргалка с готовыми ответами, набросанная десятилетним мальчишкой, сидевшим одесную Якова?
Наконец Государь опустил листок и заговорил с тяжелой, веской торжественностью:
— Министр Дурново.
— Слушаю, Ваше Величество.
— Я не стану отрешать вас от должности. То, что вы дали ход донесениям подчиненных, само по себе было попыткой исполнить министерский долг.
Почувствовав, что беда пронеслась в миллиметре от виска, Дурново с трудом удержал лицо, не давая губам расплыться в облегченной улыбке.
Царь всегда оставался таким.
Безвольный тюфяк, с благодушной улыбкой спускающий подчиненным любые провалы; чиновники знали эту слабость и годами безнаказанно ею пользовались.
— Однако сегодня я воочию убедился: корень зла кроется не в министрах, а в порочности самого государственного механизма.
«... Хм? Что это значит?»
От дурного предчувствия, что события свернули в неведомое русло, воздух в зале заледенел.
— Департамент полиции добывал сведения незаконной слежкой, МВД не проверило донесений, а Министерство юстиции и вовсе устранилось. Иными словами, ни надзор, ни дознание, ни следствие не исполняются в империи должным образом!
Взгляд царя скользнул от Дурново к чиновнику Минюста, а затем накрыл ряды следственной комиссии.
— Ваше Величество, неужто вы намерены подчинить Департамент полиции охранке?..
— Нет. Зачем мне это делать?
Государь резко оборвал едва выдавившего эти слова министра:
— Полиция призвана блюсти спокойствие и благочиние подданных, вот пусть и радеет о своем прямом назначении. Охранке отойдут лишь несвойственные полиции сыскные функции.
До сей поры пилюлю еще можно было проглотить: отделались малой кровью.
Потеря сыскного надзора была неприятна, но не смертельна.
— И еще кое-что, — добавил царь.
И вот следующие слова повергли сановников в глубочайший нокаут:
— Сегодня с очевидностью доказано, что прокурорский надзор Министерства юстиции, единолично владеющий следственными правами, со своими обязанностями не справляется. И не только в этом деле! Они безучастно взирали на хищения великих князей, и я пришел к выводу: терпеть подобное более невозможно!
Государь еще раз сверился с листком:
— Когда следствие монополизировано одним ведомством, подобные беззакония будут повторяться бесконечно. Пользуясь этим поводом, я жалую право предварительного следствия Императорской охранке, чтобы она служила противовесом прокурорам Министерства юстиции и создала надежную систему взаимного надзора.
— В-Ваше Величество...
То, что у Минюста не отобрали следствие насовсем, было слабым утешением: исключительная монополия, которой они упивались веками, ушла в чужие руки! Разве могли они спать спокойно?!
Однако зацепиться для протеста было не за что.
Бездарность и слепота юстиции, о которой твердили все слушания, получила здесь железное подтверждение.
К тому же следственные функции не передавались охранке безраздельно — создавался паритет двух ведомств для взаимного контроля. Кто посмеет оспорить столь благородную цель?!
Разбирательство, созванное ради показательной казни директора охранки, в мгновение ока превратилось в торжественный акт наделения его ведомства колоссальными следственными полномочиями!
Дурново унес ноги живым, но отчего же в душе скребла такая черная горечь поражения? Откуда это сосущее чувство, будто ими всеми с первой до последней секунды вертели как марионетками на чужой ладони?!
Министр поднял глаза на государя, неторопливо прятавшего листок во внутренний карман.
На царском лице играла все та же кроткая, невинная улыбка, но смешной она уже не казалась.
Нет. От осознания того, что монарх годами носил эту личину простофили, мороз продирал по коже.
Прикидываться блаженным дурачком, не смыслящим в интригах, и под шумок выстроить такое чудовищное по мощи ведомство!..
Смутные догадки переросли в леденящую уверенность.
— Благодарю всех за труды. Заседание объявляю закрытым. Господину министру тоже пора отдохнуть.
«Это он намекает: "Ты сел в лужу, так что проваливай восвояси и не высовывайся"?»
Для Дурново — да и для каждого вельможи в зале — эти милостивые царские слова прозвучали фанфарами абсолютной победы самодержца.
......
Едва мы покинули Зимний дворец и сели в закрытый экипаж, Яков первым делом склонил голову:
— Молодой господин.
— Отличная работа, господин директор. Сегодня вы были великолепны.
— Полноте! Не будь вас рядом, молодой господин, я и помыслить не смел бы о таком триумфе. Заполучить следственные права... Это превзошло самые дерзкие наши расчеты!
— Все благодаря тому, что господа министры так любезно нам подыграли.
Экипаж мягко тронулся с места, увозя нас прочь от Дворцовой набережной.
— Сильнее всего мы опасались, что министр Дурново возьмет всю вину на себя и добровольно взойдет на голгофу.
— Истинно так... Сознайся он во всем — дело свелось бы к персональной вине одного чиновника.
— Признай министр вину — все закончилось бы его отставкой да легким урезанием штатов МВД. Наш драгоценный Дурново оказал нам поистине царскую услугу!
Когда высшие сановники наперебой вопят, будто сами они белые и пушистые, а виновата система, — что прикажете делать?
Придется реформировать прогнившую систему!
Они своими руками преподнесли нам куш, в сравнении с которым смещение одного захудалого министра выглядит сущим пустяком.
Яков, молча смаковавший сладость победы, вдруг не сдержал хриплого смеха:
— Ха-ха... Глядя на то, как ослепленные шкурным страхом люди сами роют себе могилу, невольно вспоминаешь поговорку о том, что история повторяется.
— Зато благодаря им мы сняли с повестки самую главную угрозу.
На сей раз Яков лишь многозначительно кивнул.
Главный кошмар любого монарха-реформатора; слово, которое в Петербурге страшатся произносить вслух:
Дворцовый переворот.
Всероссийского самодержца величали абсолютным владыкой, но русская история знала немало примеров того, чем заканчивалась вражда царя со знатью: поражением венценосца.
Вспомнить хотя бы Павла I с табакеркой или Петра III в Ропше.
— Теперь подобное исключено.
— Так точно. Со времени падения великих князей кадры в гвардии держит великий князь Сергей Михайлович, а ключевые посты заняли преданные монарху офицеры. Вдобавок охранка держит монополию на сыск, и при малейшем шорохе мы бросим в дело Корпус жандармов.
В отличие от Минюста с его чернильными крючкотворами, у охранки за спиной стояли жандармские дивизионы, способные вести настоящие боевые действия.
Стоит почуять запах заговора — и любого вельможу вытрясут из мундира и приволокут к трону.
Яков долго глядел в запотевшее окно кареты, затем негромко, с благоговением произнес:
— Знаете, о чем я подумал? Когда вы снимете маску ученика и официально возглавите охранку, молодой господин... до чего же интересно будет взглянуть, какой станет эта страна.
[— Вот ведь романтик. Мы даже до середины пути не добрались.]
Какая середина? Я лишь закончил закладывать фундамент для взятия этой высоты.
— До этого еще далеко. Да и вы к той поре будете сидеть намного выше, господин директор.
— Ха-ха. Ловлю вас на слове, молодой господин!
Яков и помыслить не мог, что кресло шефа охранки — вовсе не предел моих устремлений.
Конечно, в рамках существующего государственного строя мой потолок строго очерчен.
Даже если Николай II признает меня сыном и за колоссальные заслуги введет в состав Дома Романовых — законы престолонаследия неумолимы.
[— Княжеский титул он тебе пожалует без вопросов, разве нет?]
Именно.
Сделать меня великим князем или учредить пост председателя Совета министров и посадить меня туда — это в царской власти. Но одну вещь — трон всероссийского императора — он даровать мне не в силах.
Все что угодно, кроме царского венца.
Вопрос престолонаследия касается не одной лишь России: в нем намертво переплетены династические права всех королевских домов Европы.
Очередь на трон — это международно признанный вексель, гарантированный кровным родством европейских монархий.
Перекроить закон о престолонаследии в пользу бастарда — значит грубо растоптать права европейских династий.
Подобный шаг немедленно вызовет дипломатическую бурю, и как бы Ник ни любил меня, расхлебать последствия он попросту не сможет.
[— Но ты ведь и сам это понял, верно? Без царского венца эту аристократическую свору до конца не сломать.]
Это чистая правда.
Когда гниют несущие сваи, бессмысленно красить крышу и клеить обои: дом все равно рухнет.
Вот только в рассуждениях Сонджуна крылась одна системная ошибка.
С чего он взял, что для сокрушения знати мне непременно нужно надевать корону?
[— Ты о чем вообще? Разве не в том был план — стать царем и реформировать страну?]
Реформировать — да. Но пока русское дворянство держит мертвую хватку, законным путем взойти на трон для меня в принципе невозможно, разве не так?
[— Тогда как же ты... А-а-а!]
Ну наконец-то. Кажется, мы поняли друг друга.
Держать аристократов в узде силами охранки — это одно, но для тотальной зачистки сословия ее мало. Зато на воле бродят старые добрые друзья, которые так и просятся в дело!
В неумелых руках они стали бы обоюдоострым клинком, но если внушить им, что я — их единственный спаситель и надежда... что тогда?
Стены крепости возведены. Пришло время копать ров.
— Что ж, пойдем и заберем причитающееся?
Титул тайного мессии русской революции.
Глава 44

Комментарии

Загрузка...