Фу Цинъюнь смотрела на него глазами, полными слез, но изо всех сил старалась не дать им пролиться. Ее голос дрожал от сдерживаемой боли:
— Сяо Жунцзин, ты хоть представляешь, как тяжело мне было ждать тебя эти три года? Я ни на миг не переставала мечтать о твоем возвращении. А ты? Первое, что ты сделал, вернувшись — заявил, что полюбил другую. Где же твои прежние клятвы?
Она перевела дыхание и продолжила с горечью:
— Три года я терпела бесконечные придирки твоих родных. Я бесчисленное множество раз твердила себе: я выдержу, лишь бы дождаться тебя, ведь когда ты вернешься, ты защитишь меня. Какая ирония судьбы! Ты полюбил другую женщину... Ха-ха!
Как же это жалко! Все, чего она дождалась — это насмешка над самой собой.
Сяо Жунцзин смотрел на Фу Цинъюнь, которая ждала его три года, и чувствовал, как в груди словно застрял тяжелый ком. Уголки его губ дернулись, но он не находил слов.
Сяо Жунцзин протянул руку. Фу Цинъюнь, решив, что он хочет что-то сделать, поспешно отступила назад, не давая ему себя коснуться. Сейчас он вызывал у нее лишь отвращение.
Этот жест заставил Сяо Жунцзина вздрогнуть. Он пребывал в смятении, лицо его выражало мучительную нерешительность. Он уже хотел было заговорить, как в комнату вошла госпожа Сяо, а следом за ней — старый господин Сяо.
Увидев сына и отчетливый след от пощечины на его щеке, пожилая женщина вспыхнула от гнева. Она уставилась на Фу Цинъюнь и закричала:
— Фу Цинъюнь! Как ты посмела поднять руку? Ты ударила собственного мужа!
Эти слова были напоминанием: Сяо Жунцзин все еще ее муж. В эти времена женщине поднимать руку на супруга было незаконно. Согласно государственным законам, жена должна была во всем повиноваться мужу, а за публичное рукоприкладство полагалось отправиться в тюрьму на перевоспитание.
Госпожа Сяо гладила сына по щеке, всем видом выражая сострадание. Она сама с самого детства пальцем его не тронула, так как же эта Фу Цинъюнь осмелилась на такое? Еще недавно она собиралась убедить невестку проявить великодушие и принять Чу Ваньси, но теперь поняла, что в этом нет нужды.
— Фу Цинъюнь, — холодно произнесла госпожа Сяо, — я хоть и простая женщина, но знаю: выйдя замуж, жена должна чтить мужа, а не идти против него. Когда А-Цзин сказал, что хочет взять тебя в жены, мне стоило воспротивиться этому всеми силами. Сегодня А-Цзин всего лишь попросил твоего согласия на то, чтобы взять госпожу Чу в наложницы, а в ответ получил пощечину. Как же я ошиблась в тебе! Не нужно было позволять А-Цзину вводить тебя в наш дом. Я-то думала, у тебя хватит широты души, но, видимо, я ошибалась. А-Цзин, не волнуйся, сегодня мать сама примет решение за тебя. Ты женишься на Сиси, а что до Фу Цинъюнь — такая жена нам не нужна.
Старый господин Сяо хотел было вмешаться, но один взгляд супруги заставил его замолчать.
Видя, что мать побледнела от ярости, Сяо Жунцзин поспешил ее успокоить:
— Матушка, не волнуйтесь так, позвольте мне самому с ней поговорить.
— О чем тут еще говорить? Среди семи оснований для развода непочтительность к старшим — самое тяжкое! Одно это дает право выгнать ее из дома! — выпалила госпожа Сяо.
Фу Цинъюнь смотрела на эту семью, где каждый показывал свое истинное лицо, и с нее было довольно. Особенно когда прозвучали слова о непочтительности, ее прекрасное лицо застыло, а голос прозвучал ледяным холодом:
— У нас с Сяо Жунцзином даже не было супружеской близости!
Что? Не было близости?
Эти слова заставили стариков онеметь. Они одновременно посмотрели на сына. Сяо Жунцзин, чувствуя себя загнанным в угол, лишь молча кивнул.
Он хотел было что-то объяснить, но в этот момент вбежал слуга и доложил, что Чу Ваньси собрала вещи и покинула поместье Сяо.
На лице Сяо Жунцзина отразился испуг. Он развернулся и бросился следом, даже не взглянув на Фу Цинъюнь.
Фу Цинъюнь смотрела вслед уходящему Сяо Жунцзину, и последние крупицы надежды в ее душе рассыпались в прах. Ха-ха, у него не нашлось даже секунды, чтобы посмотреть на нее — он просто взял и ушел.
Сердце Фу Цинъюнь окончательно остыло. Три года ожидания в итоге не смогли сравниться с нежностью той, другой. Да, когда-то и между ними была такая же глубокая привязанность. Он говорил, что видит лишь ее одну и никто другой ему не нужен. Теперь же все это превратилось в дым, развеянный ветром.

Комментарии

Загрузка...