Как гласит старая мудрость, человек в этом мире не вырастет выше семи футов, да и веку ему отмерено не больше сотни лет.
Как гласит старая мудрость, человек в этом мире не вырастет выше семи футов, да и веку ему отмерено не больше сотни лет.
Человеческая жизнь мимолетна. Время уносится прочь, подобно пущенной стреле или струящемуся сквозь пальцы песку. Оглянешься назад — и останется лишь тихо вздохнуть.
Человеческая жизнь мимолетна. Время уносится прочь, подобно пущенной стреле или струящемуся сквозь пальцы песку. Оглянешься назад — и останется лишь тихо вздохнуть.
Не зря говорят: цветы зацветут вновь, но юность к человеку уже не вернется.
Не зря говорят: цветы зацветут вновь, но юность к человеку уже не вернется.
Успешные люди всегда виртуозно управляют своим временем. Сутки для всех длятся одинаково, но пока одни неустанно рвутся вперед, большинство предпочитает лениво валяться в постели, листая ленту в телефоне. Вот тут-то и пролегает пропасть между посредственностью и триумфом.
Успешные люди всегда виртуозно управляют своим временем. Сутки для всех длятся одинаково, но пока одни неустанно рвутся вперед, большинство предпочитает лениво валяться в постели, листая ленту в телефоне. Вот тут-то и пролегает пропасть между посредственностью и триумфом.
Сатору Такидзава, получивший редчайший шанс прожить жизнь заново, прекрасно это понимал. Он знал цену железной дисциплине. Чтобы окончательно порвать со своим прежним ленивым «я», Сатору заставил себя существовать в многозадачном режиме, выжимая пользу из каждой секунды.
Сатору Такидзава, получивший редчайший шанс прожить жизнь заново, прекрасно это понимал. Он знал цену железной дисциплине. Чтобы окончательно порвать со своим прежним ленивым «я», Сатору заставил себя существовать в многозадачном режиме, выжимая пользу из каждой секунды.
К примеру, по вечерам, уставившись в какое-нибудь дурацкое шоу по телевизору, он запускал в чертогах разума мысленную аудиокнигу — скажем, «Войну и мир» Льва Толстого. Идеальное сочетание высокого и низкого искусства.
К примеру, по вечерам, уставившись в какое-нибудь дурацкое шоу по телевизору, он запускал в чертогах разума мысленную аудиокнигу — скажем, «Войну и мир» Льва Толстого. Идеальное сочетание высокого и низкого искусства.
Пока простые смертные метались между учебой и отдыхом, Сатору умудрялся совмещать их без малейшего ущерба для обоих процессов. Настоящий венец тайм-менеджмента, истинное слияние труда и покоя — его собственный, личный Путь.
Пока простые смертные метались между учебой и отдыхом, Сатору умудрялся совмещать их без малейшего ущерба для обоих процессов. Настоящий венец тайм-менеджмента, истинное слияние труда и покоя — его собственный, личный Путь.
Причем голос декламатора в голове можно было настраивать... например, включить озвучку от знаменитого мастера ракуго Кацуры Утамару.
Причем голос декламатора в голове можно было настраивать... например, включить озвучку от знаменитого мастера ракуго Кацуры Утамару.
Увы, чем сильнее человек стремится к абсолютному совершенству, тем отчетливее осознает пределы собственных сил.
Увы, чем сильнее человек стремится к абсолютному совершенству, тем отчетливее осознает пределы собственных сил.
Бесконечная беготня по студиям звукозаписи, постоянная работа над собой, самообразование, да еще и изнурительная учеба в университете — все это выжимало из него последние соки.
Бесконечная беготня по студиям звукозаписи, постоянная работа над собой, самообразование, да еще и изнурительная учеба в университете — все это выжимало из него последние соки.
Жизнь полна компромиссов. Выбирая неприступную красавицу с длинными шелковистыми волосами, внезапно ворвавшуюся в твою судьбу, ты неизбежно теряешь милую, заботливую подругу детства с задорными кудряшками.
Жизнь полна компромиссов. Выбирая неприступную красавицу с длинными шелковистыми волосами, внезапно ворвавшуюся в твою судьбу, ты неизбежно теряешь милую, заботливую подругу детства с задорными кудряшками.
Это дети капризно требуют все и сразу. Зрелые, рассудительные взрослые понимают: приходится выбирать.
Это дети капризно требуют все и сразу. Зрелые, рассудительные взрослые понимают: приходится выбирать.
И вот сегодня Сатору наконец-то вызвали на ковер.
И вот сегодня Сатору наконец-то вызвали на ковер.
— За тридцать лет моей преподавательской практики ты далеко не первый студент, которого мне приходится вызывать на серьезную беседу.
— За тридцать лет моей преподавательской практики ты далеко не первый студент, которого мне приходится вызывать на серьезную беседу.
Заговоривший мужчина увядающим возрастом напоминал патриарха: виски припорошены сединой, старенький темно-синий костюм, массивные очки в толстой старомодной оправе. Его мозолистые ладони покоились на коленях, но взгляд оставался острым и глубоким, выдавая недюжинный ум и бодрость духа. Несмотря на почтенные года, улыбался он на удивление мягко и располагающе.
Заговоривший мужчина увядающим возрастом напоминал патриарха: виски припорошены сединой, старенький темно-синий костюм, массивные очки в толстой старомодной оправе. Его мозолистые ладони покоились на коленях, но взгляд оставался острым и глубоким, выдавая недюжинный ум и бодрость духа. Несмотря на почтенные года, улыбался он на удивление мягко и располагающе.
Перед Сатору сидел Сюнсукэ Ониси, декан гуманитарного факультета.
Перед Сатору сидел Сюнсукэ Ониси, декан гуманитарного факультета.
Тот самый добряк, который в первый день учебы принял Такидзаву в столовой за неприкаянного одиночку и снисходительно вызвался утешить. Правда, в итоге это «утешение» вылилось в то, что декан обманом заманил парня в детский сад — проходить суровую закалку в роли бесплатной рабочей силы и будущего корпоративного раба.
Тот самый добряк, который в первый день учебы принял Такидзаву в столовой за неприкаянного одиночку и снисходительно вызвался утешить. Правда, в итоге это «утешение» вылилось в то, что декан обманом заманил парня в детский сад — проходить суровую закалку в роли бесплатной рабочей силы и будущего корпоративного раба.
— Мне доводилось встречавать немало истинных гениев, — неспешно произнес Ониси. — Стоило им понять, что Тодай, этот венец мечтаний любого японского школьника, на самом деле не представляет собой ничего особенного, как они без колебаний покидали стены Итико. Не зря говорят, что досрочный уход из университета — это и есть настоящий выпускной. Многие великие умы человечества поступали именно так. Но скажи мне, юноша, чей багаж знаний столь широк для твоих лет: почему ты с таким завидным постоянством опаздываешь и пропускаешь лекции?
— Мне доводилось встречавать немало истинных гениев, — неспешно произнес Ониси. — Стоило им понять, что Тодай, этот венец мечтаний любого японского школьника, на самом деле не представляет собой ничего особенного, как они без колебаний покидали стены Итико. Не зря говорят, что досрочный уход из университета — это и есть настоящий выпускной. Многие великие умы человечества поступали именно так. Но скажи мне, юноша, чей багаж знаний столь широк для твоих лет: почему ты с таким завидным постоянством опаздываешь и пропускаешь лекции?
Разговор этот сложно было назвать официальным допросом. Они неторопливо прогуливались по широким и тихим коридорам главного корпуса, где эхо их шагов улетало под высокие своды. Вокруг царила умиротворяющая атмосфера академического покоя. Со стен коридора на них взирали портреты великих писателей, когда-то учившихся здесь: Ясунари Кавабаты, Кэндзабуро Оэ, Рюноскэ Акутагавы и, конечно же, Осаму Дадзая — бессменного кумира всех депрессивных студентов, любящих пострадать глухими ночами.
Разговор этот сложно было назвать официальным допросом. Они неторопливо прогуливались по широким и тихим коридорам главного корпуса, где эхо их шагов улетало под высокие своды. Вокруг царила умиротворяющая атмосфера академического покоя. Со стен коридора на них взирали портреты великих писателей, когда-то учившихся здесь: Ясунари Кавабаты, Кэндзабуро Оэ, Рюноскэ Акутагавы и, конечно же, Осаму Дадзая — бессменного кумира всех депрессивных студентов, любящих пострадать глухими ночами.
— Главная причина в том, что я физически не успеваю раздвоиться, — чистосердечно признался Сатору. — А сопутствующая... в том, что мой розовый... кхм, мой скутер выжимает максимум тридцать миль в час.
— Главная причина в том, что я физически не успеваю раздвоиться, — чистосердечно признался Сатору. — А сопутствующая... в том, что мой розовый... кхм, мой скутер выжимает максимум тридцать миль в час.
Декан никак не прокомментировал эту деталь и, не став расспрашивать подробнее, мягко перевел тему:
Декан никак не прокомментировал эту деталь и, не став расспрашивать подробнее, мягко перевел тему:
— Ты любишь литературу?
— Ты любишь литературу?
— Разумеется! Поступить на гуманитарный факультет — моя заветная мечта! — тут же заверил Сатору, демонстрируя преданность науке.
— Разумеется! Поступить на гуманитарный факультет — моя заветная мечта! — тут же заверил Сатору, демонстрируя преданность науке.
— А творчество Сосэки Нацумэ тебе близко?
— А творчество Сосэки Нацумэ тебе близко?
— Безусловно!
— Безусловно!
— И какое же произведение твое любимое?
— И какое же произведение твое любимое?
— Э-э... Да они все по-своему хороши.
— Э-э... Да они все по-своему хороши.
— И все же? Какое больше всего западает в душу? Отвечай не задумываясь, иначе это будет нечестно.
— И все же? Какое больше всего западает в душу? Отвечай не задумываясь, иначе это будет нечестно.
— Больше всего мне нравится портрет господина Нацумэ на тысячеиеновой купюре...
— Больше всего мне нравится портрет господина Нацумэ на тысячеиеновой купюре...
— У тебя отличное чувство юмора, — декан снисходительно улыбнулся на эту дерзость. — Способность шутить показывает, что ты умеешь радоваться жизни. Оптимизм — прекрасная черта.
— У тебя отличное чувство юмора, — декан снисходительно улыбнулся на эту дерзость. — Способность шутить показывает, что ты умеешь радоваться жизни. Оптимизм — прекрасная черта.
— Знаете, когда вы вместо того, чтобы отчитать меня, говорите такие вещи... мне становится как-то не по себе, — Сатору опасливо прижал ладонь к груди.
— Знаете, когда вы вместо того, чтобы отчитать меня, говорите такие вещи... мне становится как-то не по себе, — Сатору опасливо прижал ладонь к груди.
— На экзаменах по гуманитарному направлению Бун-сан ты занял седьмое место в рейтинге, сдав всеобщую историю и историю Японии на максимальный балл, — весомо произнес Ониси. — Помнится, при нашей первой встрече ты с поразительной легкостью рассуждал о событиях тысячелетней давности. Тот, чье сердце не затуманено суетой, способен удержать в памяти летописи целых эпох. Оценив масштаб грандиозной человеческой цивилизации, ты, должно быть, решил, что пара пропущенных лекций — сущая ерунда. Мол, нечего тратить драгоценные часы на пустую зубрежку, когда у тебя перед глазами уже брезжит мечта всей жизни... Верно я угадал твои мысли?
— На экзаменах по гуманитарному направлению Бун-сан ты занял седьмое место в рейтинге, сдав всеобщую историю и историю Японии на максимальный балл, — весомо произнес Ониси. — Помнится, при нашей первой встрече ты с поразительной легкостью рассуждал о событиях тысячелетней давности. Тот, чье сердце не затуманено суетой, способен удержать в памяти летописи целых эпох. Оценив масштаб грандиозной человеческой цивилизации, ты, должно быть, решил, что пара пропущенных лекций — сущая ерунда. Мол, нечего тратить драгоценные часы на пустую зубрежку, когда у тебя перед глазами уже брезжит мечта всей жизни... Верно я угадал твои мысли?
— Ну, прогулы я и правда не считаю смертным грехом... но до такого пафоса мне все-таки далеко, — хмыкнул Сатору.
— Ну, прогулы я и правда не считаю смертным грехом... но до такого пафоса мне все-таки далеко, — хмыкнул Сатору.
— По сути своей, учеба — это лишь способ познания мира, а мудрость кроется в упрямом стремлении превратить неведомое в изученное. Оценки и учебные баллы — не более чем мирская мишура, — мягко рассмеялся декан. — В юности я тоже был бунтарем. Ровно до тех пор, пока не осознал, в чем заключается моя собственная концепция красоты.
— По сути своей, учеба — это лишь способ познания мира, а мудрость кроется в упрямом стремлении превратить неведомое в изученное. Оценки и учебные баллы — не более чем мирская мишура, — мягко рассмеялся декан. — В юности я тоже был бунтарем. Ровно до тех пор, пока не осознал, в чем заключается моя собственная концепция красоты.
— Красоты?
— Красоты?
— О, она бывает самой разной. Красота — это и вспышки ослепительного фейерверка, и слепящий свет софитов на сцене, и пьянящий дурман ночного города. Это пестрые праздничные одежды, безмолвная поэзия, дошедшая до нас сквозь тысячелетия в чернильных свитках... Или даже, чего греха таить, несметные богатства и колоссальная власть, способная разгонять тучи над головой. Обычные люди живут лишь ради того, чтобы прикоснуться к этой красоте.
— О, она бывает самой разной. Красота — это и вспышки ослепительного фейерверка, и слепящий свет софитов на сцене, и пьянящий дурман ночного города. Это пестрые праздничные одежды, безмолвная поэзия, дошедшая до нас сквозь тысячелетия в чернильных свитках... Или даже, чего греха таить, несметные богатства и колоссальная власть, способная разгонять тучи над головой. Обычные люди живут лишь ради того, чтобы прикоснуться к этой красоте.
Декан завел руки за спину и сощурился, продолжая мерно шагать по коридору. Внешне он походил на типичного пожилого служащего, который всю жизнь тихо просидел на одном месте и теперь лишь мирно дожидается пенсии. Однако в этот момент от его фигуры исходило какое-то особенное, магнетическое обаяние.
Декан завел руки за спину и сощурился, продолжая мерно шагать по коридору. Внешне он походил на типичного пожилого служащего, который всю жизнь тихо просидел на одном месте и теперь лишь мирно дожидается пенсии. Однако в этот момент от его фигуры исходило какое-то особенное, магнетическое обаяние.
— С самого детства я питал глубокую, почти благоговейную страсть к иероглифике и древней культуре Восточной Азии. Тридцать пять лет назад я стоял в нашей главной библиотеке и бережно снимал со старинной полки тяжелый, покрытый пылью фолиант. В тот миг, когда я раскрыл его, мне показалось, будто моя душа соприкоснулась с мыслями мудрецов, читавших эти строки века назад. Сердце тогда замерло от непередаваемого трепета.
— С самого детства я питал глубокую, почти благоговейную страсть к иероглифике и древней культуре Восточной Азии. Тридцать пять лет назад я стоял в нашей главной библиотеке и бережно снимал со старинной полки тяжелый, покрытый пылью фолиант. В тот миг, когда я раскрыл его, мне показалось, будто моя душа соприкоснулась с мыслями мудрецов, читавших эти строки века назад. Сердце тогда замерло от непередаваемого трепета.
— Любая дисциплина на нашем факультете изучает то, что человечество творило в прошлом и продолжает творить по сей день. Мы смотрим на мир сквозь призму времени и пространства, пытаясь докопаться до самой сути человеческой природы и общества. И неважно, насколько далеки от нас эти эпохи, насколько сложны и туманны тайны ушедших лет. Наша задача — перенять великое наследие предков, преумножить его и передать потомкам. Литература — это мост, нерушимо связующий прошлое, настоящее и будущее. Слово и есть этот мост. И именно к этой красоте я стремился всю свою жизнь.
— Любая дисциплина на нашем факультете изучает то, что человечество творило в прошлом и продолжает творить по сей день. Мы смотрим на мир сквозь призму времени и пространства, пытаясь докопаться до самой сути человеческой природы и общества. И неважно, насколько далеки от нас эти эпохи, насколько сложны и туманны тайны ушедших лет. Наша задача — перенять великое наследие предков, преумножить его и передать потомкам. Литература — это мост, нерушимо связующий прошлое, настоящее и будущее. Слово и есть этот мост. И именно к этой красоте я стремился всю свою жизнь.
— Даже суровые ученые-естественники ищут красоту, — продолжил Ониси. — Взять того же Эйнштейна — в своих изысканиях он был форменным перфекционистом. Обостренное чувство прекрасного и безупречная интуиция помогли ему препарировать законы вселенной. Знаешь это чувство? «Уравнение столь изящно и гармонично, что Господь просто не мог не сотворить по нему мир».
— Даже суровые ученые-естественники ищут красоту, — продолжил Ониси. — Взять того же Эйнштейна — в своих изысканиях он был форменным перфекционистом. Обостренное чувство прекрасного и безупречная интуиция помогли ему препарировать законы вселенной. Знаешь это чувство? «Уравнение столь изящно и гармонично, что Господь просто не мог не сотворить по нему мир».
— Ну а что скажешь ты, начитанный молодой человек?
— Ну а что скажешь ты, начитанный молодой человек?
Старый преподаватель резко повернулся к Сатору. Его взгляд сделался пронзительным, почти хищным — так прокурор допрашивает обвиняемого на суде. В эту секунду Ониси перевоплотился в сурового вершителя судеб, вольного одним росчерком пера решить участь любого нерадивого студента.
Старый преподаватель резко повернулся к Сатору. Его взгляд сделался пронзительным, почти хищным — так прокурор допрашивает обвиняемого на суде. В эту секунду Ониси перевоплотился в сурового вершителя судеб, вольного одним росчерком пера решить участь любого нерадивого студента.
Сатору на мгновение замолчал, сообразив, к какому обрыву его так изящно подвели.
Сатору на мгновение замолчал, сообразив, к какому обрыву его так изящно подвели.
— Если честно, мои познания в эстетике ограничиваются скромным курсом истории искусств, — наконец ответил он. — В литературе я не силен, так что могу судить лишь о весьма приземленной красоте.
— Если честно, мои познания в эстетике ограничиваются скромным курсом истории искусств, — наконец ответил он. — В литературе я не силен, так что могу судить лишь о весьма приземленной красоте.
— Что ж, в живописи я тоже кое-что смыслю, — декан спрятал стальные когти и благодушно улыбнулся. — Так что не стесняйся, говори смелее.
— Что ж, в живописи я тоже кое-что смыслю, — декан спрятал стальные когти и благодушно улыбнулся. — Так что не стесняйся, говори смелее.
Впрочем, его улыбка по-прежнему таила в себе немалую угрозу.
Впрочем, его улыбка по-прежнему таила в себе немалую угрозу.
— Барокко? Рококо? Эпоха Возрождения? К чему больше лежит твоя душа? Фовизм, кубизм, футуризм, дадаизм, поп-арт или перформанс? Где твоя стезя?
— Барокко? Рококо? Эпоха Возрождения? К чему больше лежит твоя душа? Фовизм, кубизм, футуризм, дадаизм, поп-арт или перформанс? Где твоя стезя?
Сразу видно закалку сурового мужчины эпохи Сёва, за плечами которого наверняка стояло участие в бурных студенческих демонстрациях. Декан ведущего университета страны только прикидывался добродушным чудаком, на деле оставаясь требовательным и безжалостным наставником. Своими хищными повадками он легко дал бы фору вечно одинокому директору Коидзуми.
Сразу видно закалку сурового мужчины эпохи Сёва, за плечами которого наверняка стояло участие в бурных студенческих демонстрациях. Декан ведущего университета страны только прикидывался добродушным чудаком, на деле оставаясь требовательным и безжалостным наставником. Своими хищными повадками он легко дал бы фору вечно одинокому директору Коидзуми.
Сатору выдержал этот тяжелый, давящий взгляд, глубоко вздохнул и неторопливо заговорил:
Сатору выдержал этот тяжелый, давящий взгляд, глубоко вздохнул и неторопливо заговорил:
— В шестидесятых годах девятнадцатого века, благодаря появлению переносных тюбиков для масляных красок и зарождению импрессионизма, классическая живопись начала угасать. Ее критиковали, в дело вмешивались коммерческие интересы, и в конце концов академизм, доведенный до абсолюта в своем стремлении зафиксировать реальность, уступил дорогу новому веянию. Классика достигла своего пика — предела фотографической точности, чистейшей, безукоризненной красоты.
— В шестидесятых годах девятнадцатого века, благодаря появлению переносных тюбиков для масляных красок и зарождению импрессионизма, классическая живопись начала угасать. Ее критиковали, в дело вмешивались коммерческие интересы, и в конце концов академизм, доведенный до абсолюта в своем стремлении зафиксировать реальность, уступил дорогу новому веянию. Классика достигла своего пика — предела фотографической точности, чистейшей, безукоризненной красоты.
— Но настоящее чудо случилось позже. Даже когда перед творцами выросла эта неодолимая, застилающая небо вершина классицизма, новые поколения художников сумели проложить собственные тропы. Они использовали опыт великих предшественников как прочный фундамент и открыли эру безграничного поиска. Одно направление сменяло другое. Живопись не пала жертвой изобретения фотоаппарата — она превратилась в зеркало человеческой души.
— Но настоящее чудо случилось позже. Даже когда перед творцами выросла эта неодолимая, застилающая небо вершина классицизма, новые поколения художников сумели проложить собственные тропы. Они использовали опыт великих предшественников как прочный фундамент и открыли эру безграничного поиска. Одно направление сменяло другое. Живопись не пала жертвой изобретения фотоаппарата — она превратилась в зеркало человеческой души.
— «Впечатление» Клода Моне остановило мгновение, «Крик» Эдварда Мунка обнажил первобытный ужас, а сюрреалистичные образы Сальвадора Дали дали волю безумному подсознательному. Подлинное искусство — это крик души автора. Даже когда мастера уходят в вечность, становясь частью звездного неба, их творения продолжают бороться со временем. Страсть, запечатленная на холстах, не тускнеет. Вглядываясь в эти мазки, застывшие на сотни лет, ты словно проникаешь в грезы великих творцов прошлого, ведешь с ними честный, открытый диалог и разделяешь их триумф.
— «Впечатление» Клода Моне остановило мгновение, «Крик» Эдварда Мунка обнажил первобытный ужас, а сюрреалистичные образы Сальвадора Дали дали волю безумному подсознательному. Подлинное искусство — это крик души автора. Даже когда мастера уходят в вечность, становясь частью звездного неба, их творения продолжают бороться со временем. Страсть, запечатленная на холстах, не тускнеет. Вглядываясь в эти мазки, застывшие на сотни лет, ты словно проникаешь в грезы великих творцов прошлого, ведешь с ними честный, открытый диалог и разделяешь их триумф.
— И эта красота, неподвластная времени и закаленная веками... именно ею я восхищаюсь больше всего.
— И эта красота, неподвластная времени и закаленная веками... именно ею я восхищаюсь больше всего.
Ониси пристально посмотрел на юношу, словно стараясь запечатлеть в памяти образ этого незаурядного студента, за внешней простотой которого скрывался яркий, глубокий разум.
Ониси пристально посмотрел на юношу, словно стараясь запечатлеть в памяти образ этого незаурядного студента, за внешней простотой которого скрывался яркий, глубокий разум.
— Я услышал твой пыл. И понял твое стремление, — улыбка декана снова стала теплой и отеческой.
— Я услышал твой пыл. И понял твое стремление, — улыбка декана снова стала теплой и отеческой.
— За одну эту речь я готов простить тебе все прошлые прогулы. Более того, когда ты официально переведешься на наш факультет, я лично сделаю для тебя исключение: получишь право сдавать долги по индивидуальному графику. Так что можешь не переживать из-за пропущенных занятий — все успеешь закрыть.
— За одну эту речь я готов простить тебе все прошлые прогулы. Более того, когда ты официально переведешься на наш факультет, я лично сделаю для тебя исключение: получишь право сдавать долги по индивидуальному графику. Так что можешь не переживать из-за пропущенных занятий — все успеешь закрыть.
— Ого, правда?!
— Ого, правда?!
— Разумеется, декан слов на ветер не бросает. И скажу больше: если решишь пойти в аспирантуру... — Ониси заговорщически подмигнул, — я сам стану твоим научным руководителем.
— Разумеется, декан слов на ветер не бросает. И скажу больше: если решишь пойти в аспирантуру... — Ониси заговорщически подмигнул, — я сам стану твоим научным руководителем.
— Ну, до этого еще очень далеко...
— Ну, до этого еще очень далеко...
— Но ты должен понимать: в наше время чистое искусство — стезя нелегкая. Я все-таки литератор, а не художник, так что максимум, чем смогу помочь в этой сфере — свести тебя с парой авторитетных живописцев и искусствоведов, — декан слегка вздохнул.
— Но ты должен понимать: в наше время чистое искусство — стезя нелегкая. Я все-таки литератор, а не художник, так что максимум, чем смогу помочь в этой сфере — свести тебя с парой авторитетных живописцев и искусствоведов, — декан слегка вздохнул.
— Ничего страшного. Сейчас я сосредоточен на работе, а о том, что будет дальше, подумаю потом, — отмахнулся Сатору.
— Ничего страшного. Сейчас я сосредоточен на работе, а о том, что будет дальше, подумаю потом, — отмахнулся Сатору.
— О? Так ты уже вовсю работаешь и обгоняешь сверстников? — оживился старик. — Расскажи, каков твой прогресс? В каких выставках участвовал? Брал международные премии?
— О? Так ты уже вовсю работаешь и обгоняешь сверстников? — оживился старик. — Расскажи, каков твой прогресс? В каких выставках участвовал? Брал международные премии?
— Да нет, вы меня не так поняли. У меня на это ни времени, ни таланта не хватит, — поспешно замахал руками Сатору. — Сейчас я подрабатываю сэйю. Озвучиваю аниме, постоянно бегаю по прослушиваниям да травлю байки на радиопередачах.
— Да нет, вы меня не так поняли. У меня на это ни времени, ни таланта не хватит, — поспешно замахал руками Сатору. — Сейчас я подрабатываю сэйю. Озвучиваю аниме, постоянно бегаю по прослушиваниям да травлю байки на радиопередачах.
— Кем, прости? — переспросил Ониси, решив, что на старости лет стал плохо слышать.
— Кем, прости? — переспросил Ониси, решив, что на старости лет стал плохо слышать.
— Сэйю.
— Сэйю.
—???
—???

Комментарии

Загрузка...