Го Сяочжэнь в слезах бросилась прочь. Оуян в панике метался из стороны в сторону, а у Чэнь Сяосюй тревожно сжалось сердце. Устраивая свои каверзы, она никогда не думала о последствиях. Все в труппе давно привыкли потакать капризам «сестрицы Линь», отчего её вечные розыгрыши становились всё более бесцеремонными. Но сейчас, когда она всерьёз довела подругу до слёз, ей наконец-то стало не по себе.
Го Сяочжэнь в слезах бросилась прочь. Оуян в панике метался из стороны в сторону, а у Чэнь Сяосюй тревожно сжалось сердце. Устраивая свои каверзы, она никогда не думала о последствиях. Все в труппе давно привыкли потакать капризам «сестрицы Линь», отчего её вечные розыгрыши становились всё более бесцеремонными. Но сейчас, когда она всерьёз довела подругу до слёз, ей наконец-то стало не по себе.
Она долго высматривала из-за угла на лестнице и успокоилась только тогда, когда увидела, что Го Сяочжэнь вернулась. Сяосюй и рада бы подойти да извиниться, но гордость не позволяла. Заметив, что Сяочжэнь собирается подняться наверх, она поспешила поскорее убраться с её пути.
Она долго высматривала из-за угла на лестнице и успокоилась только тогда, когда увидела, что Го Сяочжэнь вернулась. Сяосюй и рада бы подойти да извиниться, но гордость не позволяла. Заметив, что Сяочжэнь собирается подняться наверх, она поспешила поскорее убраться с её пути.
Жаль только, спряталась наша язва не слишком искусно. Го Сяочжэнь её, может, и не заметила, зато И Цин приметил сразу же.
Жаль только, спряталась наша язва не слишком искусно. Го Сяочжэнь её, может, и не заметила, зато И Цин приметил сразу же.
Вообще-то И Цин как раз собирался разыскать режиссёра Ван Фулиня и отпроситься со съёмок. Из-за работы он пропустил уже добрый десяток звонков от своей девушки — тут даже у самого ангельского человека лопнет терпение. Подобную размолвку простым письмом не уладишь, тут нужно ехать и объясняться лично.
Вообще-то И Цин как раз собирался разыскать режиссёра Ван Фулиня и отпроситься со съёмок. Из-за работы он пропустил уже добрый десяток звонков от своей девушки — тут даже у самого ангельского человека лопнет терпение. Подобную размолвку простым письмом не уладишь, тут нужно ехать и объясняться лично.
Но выходка Чэнь Сяосюй оказалась слишком жестокой, и закрывать на это глаза не следовало. И Цин прекрасно знал её характер — упрямая до невозможности, с болезненным, почти маниакальным самолюбием. Порой, даже прекрасно понимая свою вину, она ни за что не признавала ошибок, лишь бы не уронить достоинство.
Но выходка Чэнь Сяосюй оказалась слишком жестокой, и закрывать на это глаза не следовало. И Цин прекрасно знал её характер — упрямая до невозможности, с болезненным, почти маниакальным самолюбием. Порой, даже прекрасно понимая свою вину, она ни за что не признавала ошибок, лишь бы не уронить достоинство.
Если и на этот раз она заупрямится и наотрез откажется пойти на попятную, они с Го Сяочжэнь и впрямь рискуют рассориться на всю оставшуюся жизнь.
Если и на этот раз она заупрямится и наотрез откажется пойти на попятную, они с Го Сяочжэнь и впрямь рискуют рассориться на всю оставшуюся жизнь.
В дружном коллективе мир — превыше всего.
В дружном коллективе мир — превыше всего.
И Цин решил, что обязан вмешаться. К тому же стоило немного сбить спесь с Чэнь Сяосюй. Иначе эта несносная девчонка в один прекрасный день переключится на него и устроит ему какую-нибудь изощрённую каверзу — тогда уж точно пиши пропало.
И Цин решил, что обязан вмешаться. К тому же стоило немного сбить спесь с Чэнь Сяосюй. Иначе эта несносная девчонка в один прекрасный день переключится на него и устроит ему какую-нибудь изощрённую каверзу — тогда уж точно пиши пропало.
С этими мыслями И Цин пошёл следом за Дэн Цзе и Го Сяочжэнь наверх. Дэн Цзе зашла вместе с плачущей девушкой в её комнату, а И Цин направился прямо к дверям Чэнь Сяосюй.
С этими мыслями И Цин пошёл следом за Дэн Цзе и Го Сяочжэнь наверх. Дэн Цзе зашла вместе с плачущей девушкой в её комнату, а И Цин направился прямо к дверям Чэнь Сяосюй.
Дверь оказалась незаперта. Чэнь Сяосюй сидела на кровати и с самым деланым видом листала книгу. Цзинь Лили и Вэнь Ин, ещё ни о чём не подозревая, усердно стирали бельё.
Дверь оказалась незаперта. Чэнь Сяосюй сидела на кровати и с самым деланым видом листала книгу. Цзинь Лили и Вэнь Ин, ещё ни о чём не подозревая, усердно стирали бельё.
— О, Сяо И вернулся! — Вэнь Ин, заметив вошедшего, приветливо улыбнулась.
— О, Сяо И вернулся! — Вэнь Ин, заметив вошедшего, приветливо улыбнулась.
И Цин коротко кивнул в ответ и перевёл взгляд на Чэнь Сяосюй. Та явно заметила его, но упрямо молчала, не поднимая головы.
И Цин коротко кивнул в ответ и перевёл взгляд на Чэнь Сяосюй. Та явно заметила его, но упрямо молчала, не поднимая головы.
— Чэнь Сяосюй, выйди на пару слов.
— Чэнь Сяосюй, выйди на пару слов.
Ого. Атмосфера в комнате мгновенно сделалась натянутой.
Ого. Атмосфера в комнате мгновенно сделалась натянутой.
Цзинь Лили и Вэнь Ин переглянулись и благоразумно предпочли притвориться невидимками.
Цзинь Лили и Вэнь Ин переглянулись и благоразумно предпочли притвориться невидимками.
Сяосюй поначалу хотела пропустить его слова мимо ушей, но И Цин замер в дверях как вкопанный, буравя её тяжёлым взглядом. От этого взгляда ей стало не по себе — казалось, от него нигде не укрыться.
Сяосюй поначалу хотела пропустить его слова мимо ушей, но И Цин замер в дверях как вкопанный, буравя её тяжёлым взглядом. От этого взгляда ей стало не по себе — казалось, от него нигде не укрыться.
Она нехотя поднялась и направилась к выходу. И Цин отступил, пропуская её вперед, а затем молча последовал за ней вниз по лестнице.
Она нехотя поднялась и направилась к выходу. И Цин отступил, пропуская её вперед, а затем молча последовал за ней вниз по лестнице.
— Что это с ними? Ишь какие таинственные! — полюбопытствовала Цзинь Лили, провожая их взглядом у дверей.
— Что это с ними? Ишь какие таинственные! — полюбопытствовала Цзинь Лили, провожая их взглядом у дверей.
Вэнь Ин потянула её обратно за рукав:
Вэнь Ин потянула её обратно за рукав:
— Да ладно тебе, не лезь не в своё дело.
— Да ладно тебе, не лезь не в своё дело.
Цзинь Лили недоуменно покачала головой:
Цзинь Лили недоуменно покачала головой:
— Дунфан, а ты заметила? Сяо И сейчас назвал её полным именем.
— Дунфан, а ты заметила? Сяо И сейчас назвал её полным именем.
Вэнь Ин осеклась. Действительно, после слов подруги она и сама это припомнила.
Вэнь Ин осеклась. Действительно, после слов подруги она и сама это припомнила.
Обычно Чэнь Сяосюй и И Цин только и делали, что без конца препирались и подначивали друг друга. Вернее, задирой почти всегда выступала Сяосюй, а бедолага И Цин даже не пытался дать сдачи.
Обычно Чэнь Сяосюй и И Цин только и делали, что без конца препирались и подначивали друг друга. Вернее, задирой почти всегда выступала Сяосюй, а бедолага И Цин даже не пытался дать сдачи.
И ведь И Цин неизменно величал её «сестрицей Сяосюй». Что же стряслось сегодня? С чего это он с таким суровым лицом чеканит её полное имя? Бунт на корабле устроить вздумал?
И ведь И Цин неизменно величал её «сестрицей Сяосюй». Что же стряслось сегодня? С чего это он с таким суровым лицом чеканит её полное имя? Бунт на корабле устроить вздумал?
Ничего не понятно.
Ничего не понятно.
Пожав плечами, девушки вернулись к своей стирке. Тем временем те двое, о ком они гадали, вышли из гостевого дома и углубились в сад. Отойдя подальше, туда, где никого не было, Чэнь Сяосюй наконец остановилась.
Пожав плечами, девушки вернулись к своей стирке. Тем временем те двое, о ком они гадали, вышли из гостевого дома и углубились в сад. Отойдя подальше, туда, где никого не было, Чэнь Сяосюй наконец остановилась.
— Зачем ты меня звал?
— Зачем ты меня звал?
Всё хорохорится, марку держит.
Всё хорохорится, марку держит.
И Цин прекрасно видел, что на самом деле на душе у неё кошки скребут.
И Цин прекрасно видел, что на самом деле на душе у неё кошки скребут.
— А сама как думаешь? Что за историю ты устроила с Го Сяочжэнь?
— А сама как думаешь? Что за историю ты устроила с Го Сяочжэнь?
Чэнь Сяосюй и сама догадывалась, что разговор пойдёт об этом. В глубине души она уже раскаивалась — не стоило заходить так далеко со своими шутками. Но упрямства ей было не занимать: язык у неё был колючий, а гордость — непрошибаемая, словно броня.
Чэнь Сяосюй и сама догадывалась, что разговор пойдёт об этом. В глубине души она уже раскаивалась — не стоило заходить так далеко со своими шутками. Но упрямства ей было не занимать: язык у неё был колючий, а гордость — непрошибаемая, словно броня.
— Подумаешь, великое дело! Всего лишь безобидная шутка. Стоило ради этого устраивать мне тут сцену и набрасываться с обвинениями?
— Подумаешь, великое дело! Всего лишь безобидная шутка. Стоило ради этого устраивать мне тут сцену и набрасываться с обвинениями?
— Безобидная шутка? — И Цин нахмурился. — Ты всерьёз считаешь это обычным розыгрышем? Чэнь Сяосюй, у других людей тоже вообще-то есть гордость. С чего ты взяла, что окружающие обязаны безропотно терпеть твои издевательства? Го Сяочжэнь разрыдалась у всех на глазах! Ты просто ранила человека.
— Безобидная шутка? — И Цин нахмурился. — Ты всерьёз считаешь это обычным розыгрышем? Чэнь Сяосюй, у других людей тоже вообще-то есть гордость. С чего ты взяла, что окружающие обязаны безропотно терпеть твои издевательства? Го Сяочжэнь разрыдалась у всех на глазах! Ты просто ранила человека.
Едва договорив, И Цин мысленно укорил себя за резкость. Пожалуй, он перегнул палку. Ей ведь ещё и двадцати нет, слишком уж сурово прозвучали его слова.
Едва договорив, И Цин мысленно укорил себя за резкость. Пожалуй, он перегнул палку. Ей ведь ещё и двадцати нет, слишком уж сурово прозвучали его слова.
Но, к его удивлению, Чэнь Сяосюй не стала огрызаться. В любой другой день она бы уже метала громы и молнии, а сейчас сдержалась. Похоже, и вправду осознала, что натворила глупостей.
Но, к его удивлению, Чэнь Сяосюй не стала огрызаться. В любой другой день она бы уже метала громы и молнии, а сейчас сдержалась. Похоже, и вправду осознала, что натворила глупостей.
— Может, я выразился слишком резко, — уже мягче продолжил И Цин. — Но то, что ты сделала, переходит все границы. Одно дело — по-дружески подшутить, посмеяться вместе. Но выманить человека на улицу, а потом прятаться в кустах, наблюдая за результатом и выставляя Го Сяочжэнь полной дурой... Ты хоть на секунду подумала о её чувствах?
— Может, я выразился слишком резко, — уже мягче продолжил И Цин. — Но то, что ты сделала, переходит все границы. Одно дело — по-дружески подшутить, посмеяться вместе. Но выманить человека на улицу, а потом прятаться в кустах, наблюдая за результатом и выставляя Го Сяочжэнь полной дурой... Ты хоть на секунду подумала о её чувствах?
Чэнь Сяосюй прекрасно понимала свою неправоту, но выслушивать суровые нотации от И Цина ей было невыносимо досадно.
Чэнь Сяосюй прекрасно понимала свою неправоту, но выслушивать суровые нотации от И Цина ей было невыносимо досадно.
— Ну хорошо, я виновата! — буркнула она. — И что мне теперь делать? Пойти на коленях прощения просить? Ну... не такая уж это и трагедия!
— Ну хорошо, я виновата! — буркнула она. — И что мне теперь делать? Пойти на коленях прощения просить? Ну... не такая уж это и трагедия!
К концу фразы её запал угас, а голосок стал таким тихим, что И Цин едва расслышал последние слова.
К концу фразы её запал угас, а голосок стал таким тихим, что И Цин едва расслышал последние слова.
Всё ещё цепляется за остатки гордости, лишь бы не уступать окончательно.
Всё ещё цепляется за остатки гордости, лишь бы не уступать окончательно.
Даже такое признание с её стороны было огромным шагом вперёд. Но И Цин решил довести дело до конца.
Даже такое признание с её стороны было огромным шагом вперёд. Но И Цин решил довести дело до конца.
— Как это «не трагедия»? Ошиблась — извинись. Нельзя просто сделать вид, будто ничего не произошло, и жить дальше. Ты подумала, как будешь смотреть Го Сяочжэнь в глаза? Собираешься до конца съёмок ходить мимо неё с каменным лицом? И всё из-за твоей же глупой упрямости.
— Как это «не трагедия»? Ошиблась — извинись. Нельзя просто сделать вид, будто ничего не произошло, и жить дальше. Ты подумала, как будешь смотреть Го Сяочжэнь в глаза? Собираешься до конца съёмок ходить мимо неё с каменным лицом? И всё из-за твоей же глупой упрямости.
«Неужели и вправду рассоримся?»
«Неужели и вправду рассоримся?»
Чэнь Сяосюй растерялась. Представив, что им предстоит работать на одной площадке ещё не один месяц, ежедневно сталкиваться нос к носу и при этом даже не здороваться, она испугалась не на шутку.
Чэнь Сяосюй растерялась. Представив, что им предстоит работать на одной площадке ещё не один месяц, ежедневно сталкиваться нос к носу и при этом даже не здороваться, она испугалась не на шутку.
Немного поколебавшись, она вдруг круто развернулась и со всех ног помчалась обратно к гостевому дому. И Цин провожал её взглядом, не пытаясь догнать. В конце концов, она уже взрослая девочка и должна сама уметь отличать правильное от неправильного.
Немного поколебавшись, она вдруг круто развернулась и со всех ног помчалась обратно к гостевому дому. И Цин провожал её взглядом, не пытаясь догнать. В конце концов, она уже взрослая девочка и должна сама уметь отличать правильное от неправильного.
Вернувшись в гостевой дом, И Цин не стал выведывать, как дела у Сяосюй, а направился прямиком к режиссёру Ван Фулиню. Разумеется, отпрашиваться сразу после возвращения было делом непростым, и режиссёр долго допытывался, в чём причина. И Цин лишь туманно сослался на дела сердечные и клятвенно пообещал, что по возвращении целиком погрузится в работу. Ван Фулинь хоть и не одобрил такую спешку, но в итоге смягчился и отпустил парня на целый месяц.
Вернувшись в гостевой дом, И Цин не стал выведывать, как дела у Сяосюй, а направился прямиком к режиссёру Ван Фулиню. Разумеется, отпрашиваться сразу после возвращения было делом непростым, и режиссёр долго допытывался, в чём причина. И Цин лишь туманно сослался на дела сердечные и клятвенно пообещал, что по возвращении целиком погрузится в работу. Ван Фулинь хоть и не одобрил такую спешку, но в итоге смягчился и отпустил парня на целый месяц.
Выйдя из комнаты режиссёра, И Цин поднялся на свой этаж и прямо у дверей коридора наткнулся на Чэнь Сяосюй.
Выйдя из комнаты режиссёра, И Цин поднялся на свой этаж и прямо у дверей коридора наткнулся на Чэнь Сяосюй.
Упрямица застыла с насупленным видом, словно говоря: «Не подходи — убьёт».
Упрямица застыла с насупленным видом, словно говоря: «Не подходи — убьёт».
— Я извинилась!
— Я извинилась!
«Ишь, пришла доложить о подвиге, — мысленно усмехнулся И Цин. — Первое в жизни извинение перед кем-то — событие поистине историческое»
«Ишь, пришла доложить о подвиге, — мысленно усмехнулся И Цин. — Первое в жизни извинение перед кем-то — событие поистине историческое»
— И как? Мир?
— И как? Мир?
Чэнь Сяосюй кивнула:
Чэнь Сяосюй кивнула:
— Да. Я пообещала, что завтра мы вместе разыграем Оуяна. За это она меня простила.
— Да. Я пообещала, что завтра мы вместе разыграем Оуяна. За это она меня простила.
«Ну надо же, нашли громоотвод!»
«Ну надо же, нашли громоотвод!»
И Цин мысленно посочувствовал бедному Оуяну. Тот ведь был всего лишь исполнителем, пешкой в руках коварной заговорщицы. Все каверзы придумывала Сяосюй, а Оуян лишь послушно шёл у неё на поводу, выступая в роли верного подручного. А отдуваться за чужие грехи теперь придётся ему одному. И смех и грех.
И Цин мысленно посочувствовал бедному Оуяну. Тот ведь был всего лишь исполнителем, пешкой в руках коварной заговорщицы. Все каверзы придумывала Сяосюй, а Оуян лишь послушно шёл у неё на поводу, выступая в роли верного подручного. А отдуваться за чужие грехи теперь придётся ему одному. И смех и грех.
— Ну ты даёшь! — И Цин не выдержал и рассмеялся. — Ловко ты перевела стрелки и вышла сухой из воды. Ладно, иди отдыхай, вечером ведь ещё занятия.
— Ну ты даёшь! — И Цин не выдержал и рассмеялся. — Ловко ты перевела стрелки и вышла сухой из воды. Ладно, иди отдыхай, вечером ведь ещё занятия.
И Цин хотел было протиснуться мимо неё в комнату, но Сяосюй преградила ему дорогу.
И Цин хотел было протиснуться мимо неё в комнату, но Сяосюй преградила ему дорогу.
— Погоди!
— Погоди!
— Что ещё?
— Что ещё?
Она заносчиво вскинула подбородок, глядя на него с видом заправской разбойницы:
Она заносчиво вскинула подбородок, глядя на него с видом заправской разбойницы:
— Как ты меня там, в комнате, назвал, а?
— Как ты меня там, в комнате, назвал, а?
«О господи. И ведь не поленилась припомнить!»
«О господи. И ведь не поленилась припомнить!»
И Цин вздохнул. Порой Сяосюй вела себя как совершенное дитя. Он пошарил в своей холщовой сумке и извлёк оттуда аппетитную сырокопчёную колбасу — купил её по дороге, рассчитывая угостить Фу Ивэй.
И Цин вздохнул. Порой Сяосюй вела себя как совершенное дитя. Он пошарил в своей холщовой сумке и извлёк оттуда аппетитную сырокопчёную колбасу — купил её по дороге, рассчитывая угостить Фу Ивэй.
— Держи. Теперь мир?
— Держи. Теперь мир?
Задобрить Чэнь Сяосюй было проще простого. В те дефицитные годы любое редкое лакомство мигом гасило любой девичий гнев.
Задобрить Чэнь Сяосюй было проще простого. В те дефицитные годы любое редкое лакомство мигом гасило любой девичий гнев.
У Сяосюй мгновенно загорелись глаза. Выхватив добычу, она спрятала её за спину и победоносно хмыкнула:
У Сяосюй мгновенно загорелись глаза. Выхватив добычу, она спрятала её за спину и победоносно хмыкнула:
— То-то же.
— То-то же.
И, сияя от гордости за свою маленькую победу, поспешила скрыться.
И, сияя от гордости за свою маленькую победу, поспешила скрыться.

Комментарии

Загрузка...