Перевод: Энди
В конечном счёте, Лилиана даже не помнила, с чего вообще начала петь.
Клан Лилианы, а вернее — мать её матери, и мать той матери, и та, что была ещё до неё, — все они принадлежали к роду, что испокон веков странствовал по миру, нигде не оседая надолго.
Участь странствующего менестреля — это участь перекати-поля. Естественно, публике ты быстро надоедаешь. Поэтому они никогда не задерживались на одном месте, а продолжали свой путь на своих двоих, следуя за ветром и велениями сердца.
Среди них бывали и те, кто сбивался в большие группы, целые труппы, что давали представления сообща, но Лилиана по натуре своей не слишком любила толпу. Нет, она не то чтобы не любила людей, просто их чувства не находили в ней отклика. Проще говоря — расхождения в музыкальных взглядах.
И подобно своей матери, Лилиана отправилась в путь одна.
И всё же, нельзя отрицать, что её уход в самостоятельную жизнь состоялся на удивление рано, даже по меркам вольнолюбивых менестрелей. Она покинула отчий кров, когда ей было всего тринадцать.
— Да к чёрту всё, сколько можно! Не собираюсь я тут киснуть! А вы, отец, мать, делайте что хотите!
Ссора, пусть и не была пустяковой, закончилась именно тем, что она, хлопнув дверью, сбежала.
Едва ей исполнилось десять, Лилиану неудержимо потянуло на волю. Это было до безрассудства опрометчивое решение для мечтательной девочки, и родители — особенно мать — изо всех сил пытались её удержать.
Однако в свои десять лет юная Лилиана была уже эмоционально взрослее многих своих сверстниц. Немалое влияние на это оказали бесчисленные баллады, которые она впитывала с малых лет, слушая игру отца и пение матери.
Для маленькой Лилианы герои материнских песен были кумирами.
Погружаясь в их приключения и испытания, битвы и любовь, терзания и победы над собой, она больше не могла мириться с тем, что сама топчется на месте.
Ведь все те, кого я так хорошо знаю по песням, так свободно выбирали свой путь!
Для десятилетней Лилианы герои и легендарные личности из песен были друзьями. Ей нестерпимо хотелось пройти теми же дорогами, что и они, увидеть те же пейзажи, что видели они, прочувствовать всё то же самое под тем же небом, на которое они все смотрели.
Удивительно, как она вообще вытерпела целых три года с такими чувствами в душе.
За это время Лилиана до предела разожгла в себе и неукротимую страсть, и чувство одностороннего товарищества к героям историй. Она тайком, воровски перенимала у отца технику игры на лютне, а у матери — её голос и множество знаменитых песен.
И вот, в ночь своего тринадцатилетия, получив в дар от матери передававшуюся в роду из поколения в поколение лютню, она, после грандиозного скандала, вылетела из родительского гнезда в самостоятельную жизнь.
— Уха-ха-ха-ха! Ну, погодите у меня, отец и мать! Я стану Королём Менестрелей!
Окончательно оторвавшись от родительской погони и оставшись одна, она поклялась в этом ночному небу.
Так началось великое приключение Лилианы Маскарад.
Теперь-то я понимаю, что тот скандал на самом деле был проявлением родительской заботы.
С десяти лет родители без устали пытались удержать её от безрассудного шага. Они указывали на её незрелую технику, потешались над пробелами в знании песен, а иногда даже лишали её ужина.
— О-хо-хо-хо! Такой соплячке, как ты, ещё десять лет рано думать о самостоятельности! Кто так дерзко отвечает, тот останется без мяса кролика, пойманного в силки!
— Ох-ох-ох, какая жалость! А ведь мясо сегодня такое нежнейшее, тает во рту! Какая жалость, что детки, которые не слушают папу и маму, останутся голодными!
Думаю, они были типичными мечтателями, и в хорошем, и в плохом смысле.
Страшно представить, какой болью отозвался в их сердцах уход единственной дочери. Уверена, прощаясь, они испытывали множество противоречивых чувств.
— Что ж, одним ртом меньше! Теперь хоть трижды в день сможем наедаться!
— Раз Лилиана ушла, может, ещё одного ребёнка заведём, а?
Да, наверняка их раздирали противоречия. Они точно жалели о её уходе. Несомненно.
А тот скандал был их последним подарком для меня.
Они сделали так, чтобы, даже если мечты Лилианы разобьются и она захочет вернуться домой, у неё не было такой возможности. Они специально бросались такими бессердечными словами, чтобы отрезать ей все пути к отступлению.
Когда у человека есть куда бежать, он становится слабее. Если есть надежда на тёплый дом, куда можно вернуться, дух авантюризма не сможет разгореться в полную силу до самого конца.
У странствующих менестрелей нет своей родины.
Родина и семья — две опоры, которые обычно есть у человека, — для них слиты в одну. Поэтому зависимость от семьи подсознательно очень сильна. И разорвать эту связь — главное препятствие на пути к самостоятельности.
Лилиана преодолела это благодаря юношескому безрассудству и тонкому расчёту родителей.
Она поняла всю глубину их заботы лишь тогда, когда, хлебая грязную воду, жуя корни трав, изнемогая от голода и бессилия, была готова захныкать.
Хочу домой.
Сломайся она тогда, и, возможно, сейчас её лютня пылилась бы в углу. Она была благодарна родителям. Их расставание, без сомнения, было лучшим решением для всех.
— А?
— Кхм.
— Ой, ну надо же.
Впрочем, когда спустя несколько лет она случайно столкнулась с ними в одном из городов, неловкость была просто запредельная. Тем более что на руках у родителей сидела незнакомая ей маленькая девочка.
Лилиана догадалась, что это, должно быть, её сестра, но не обменялась с родителями ни словом. Она лишь гордо выпрямила спину и прошла мимо.
Через несколько лет, когда я добьюсь чего-то, чем можно будет по-настоящему гордиться, возможно, я смогу встретиться с ними снова и перекинуться парой слов с улыбкой. Но сейчас я ещё не готова. Так что на сегодня — всё.
Конечно, была вероятность, что после этой встречи она больше никогда не увидит родителей. И скорее всего, у неё так и не появится возможности сказать своей сестре, имени которой она не знала, что она — её старшая сестра.
Но это было неважно. Таков был её выбор — жизнь в гармонии с песней.
К тому же, когда-нибудь, когда слава Лилианы прогремит на весь мир, её бесшабашные родители непременно начнут всем об этом рассказывать. И первой жертвой их хвастовства, несомненно, станет её младшая сестра. Что ж, добавить и это в список своих амбиций — чем не удовольствие?
— Хе-хе, какое волнующее будущее меня ждёт! Хотя у меня особо и волноваться нечему! — с этими словами семнадцатилетняя Лилиана с новыми силами зашагала вперёд.
Итак, ей исполнилось двадцать два. За девять лет самостоятельной жизни — что и неудивительно — ей пришлось пройти через череду трудностей. Её путь отнюдь не был усыпан розами.
Особенно сразу после ухода из дома в тринадцать лет. На следующий же день после своей клятвы «стать Королём Менестрелей», а затем и через день, она уже была на волосок от смерти. Если бы её не подобрал проходивший мимо караван торговцев, где она некоторое время работала прислугой, чтобы скопить немного денег на дорогу, она бы точно умерла в одиночестве.
Это была группа купцов, путешествовавших по разным землям и торговавших всякими товарами.
Лилиану приютили в их караване, где она исполняла обязанности служанки и заодно развлекала всех песнями. Эта жизнь, с гарантированной едой и крышей над головой, была несравнимо безопаснее и комфортнее, чем путешествие в одиночку.
Когда они прибывали в город, Лилиана брала свою лютню и пела на улице, чтобы заработать на пропитание. Она никогда не забудет трепета, который испытала, когда впервые, без помощи отца и матери, получила в награду горсть монет.
С караваном она провела около года, пока он не распался. Глава каравана наконец накопил достаточно средств, чтобы осесть в городе и открыть свою лавку. Некоторые из торговцев, с которыми она сдружилась, звали её с собой, но Лилиана вежливо отказалась и снова осталась одна.
Она отказалась от безопасной и комфортной жизни, чтобы, став свободной и лёгкой на подъём, оттачивать своё мастерство.
Дни, проведённые в тепличных условиях, закончились. Легенда о Лилиане Маскарад начиналась. Именно с таким настроем она и отправилась в путь, в этом нет сомнений.
Опустим рассказ о нескольких последующих годах лишений.
Одно дело — выступать под вывеской торгового каравана или как представительница клана талантливых менестрелей. Но когда ты остаёшься одна, простая девчонка-певунья без всякой поддержки, — мир встречает тебя холодно.
Примерно в это время она и осознала истинный смысл прощальной заботы своих родителей.
И тогда же Лилиана постигла ещё одну важную истину об этом мире.
Мир, в котором жила она, и миры героев из её любимых историй — не одно и то же. И она им — не соратница и не друг.
Это случилось не из-за какого-то конкретного события.
Просто однажды ночью, как обычно перекусив корешками и съев в лесу несколько незнакомых красных ягод, от которых у неё разболелся живот, она, корчась в одиночестве от боли и лихорадки, вдруг всё поняла.
Герои из прекрасных историй, что она знала, никогда бы так не поступили.
Потому что их истории уже завершены. Дни, когда они проливали кровь, говорили о мечтах, выкрикивали свои желания и взмахивали мечами, остались в далёком прошлом. А Лилиана лишь собирала крупицы их наследия и пересказывала их людям.
Лилиана любила их, но они никогда не полюбят её в ответ.
Её чувства были абсолютно односторонними и, более того, упирались в тупик под названием «прошлое», теряя всякий смысл.
Если так... то кто же такие странствующие менестрели?
Убежав из дома с криком «Я стану Королём Менестрелей!» и кое-как прожив несколько лет, называя себя таковым, Лилиана наконец осознала, что она — подделка.
Она, словно беззащитная птаха, врезалась в стену, о существовании которой никогда прежде не задумывалась, и ощутила, будто ей сломали нос и выбили все передние зубы.
Три дня и три ночи её мучили боль в животе, жар и рвота.
В бреду, в полузабытьи, она без конца размышляла об этом.
На четвёртый день, проснувшись утром, Лилиана почувствовала себя лучше. Она умылась в ручье и напилась воды.
Собственное отражение в воде показалось ей совершенно другим.
Ветер колыхал траву и деревья, тихо журчал ручей, слышались стрекот насекомых и пение птиц.
И в этом всём она впервые почувствовала песню.
Слёзы хлынули из глаз, и Лилиана, не в силах сдержаться, бросилась в ручей.
Насекомые, птицы и рыбы испуганно разбежались, и во всём этом, в каждом их движении, была музыка. Вынырнув из воды, она, с искажённым от чувств лицом, то смеялась, то плакала, гоготала и рыдала навзрыд.
Спустившись с горы, грязная и мокрая, Лилиана вышла на городскую улицу.
Люди с отвращением обходили стороной оборванную девушку с инструментом в руках. Хозяин лавки, перед которой она остановилась, скривился, на лицах прохожих читалось недовольство.
Постой она так ещё несколько секунд, и какой-нибудь бессердечный прохожий наверняка бы её толкнул.
Но Лилиана действовала быстро. Не потому, что боялась, что её прогонят.
В тот момент ей просто хотелось петь.
— ...
Когда струны её лютни издали первый звук, сколько человек это заметили?
Заметили, что у оборванной, грязной девушки её старенькая лютня и руки, что к ней прикасались, были безупречно чисты?
Сколько их было, неизвестно.
Но можно с уверенностью сказать одно: сознание тех, кто это заметил, тут же было увлечено чем-то другим.
— ...
Как только Лилиана начала играть, и из-под её тонких, изящных пальцев полилась музыка, все на улице замерли, затаив дыхание.
В одно мгновение все осознали, что произошло нечто невероятное, и были ошеломлены нахлынувшей на их сердца волной.
Их взгляды устремились к источнику звука — к грязной девушке, стоящей на улице.
Чувствуя это всеобщее внимание, Лилиана понимала, как нарастает в ней самой волнение. Сцена была готова, и она одним махом взбежала на неё.
И когда жар исполнения достиг своего пика, Лилиана запела.
Из её гортани полилась настоящая «Песня», настолько непохожая на всё, что она пела раньше, что она сама не могла поверить, что это её голос.
Воспоминания о бесчисленных знаменитых песнях, которые она знала, проносились сквозь неё и улетали прочь.
Она с ясным и светлым чувством провожала в небеса те песни, что всегда были рядом с ней, тех, кого она считала своими близкими друзьями.
Песня — это дар. Для моих былых друзей, чьи истории поют, я — никто.
И это было правильно. Лилиана осознала своё место, свою суть как странствующего менестреля.
И осознав это, она поняла, что сможет продолжать петь.
Она будет хвастаться всем и каждому, рассказывать, какие удивительные люди жили в этом мире!
Она будет хвастаться, что когда-то по ошибке считала этих великих людей своими друзьями!
И когда-нибудь она подружится с по-настоящему великим человеком и будет петь песни о том, какой потрясающий у неё был друг, хвастаясь уже по-настоящему!
— ...
Закончив петь, Лилиана плакала.
И люди, слушавшие её в оцепенении, плакали вместе с ней, шмыгая носами.
Оглушительные аплодисменты заполнили улицу. В тот день Лилиана Маскарад стала настоящим странствующим менестрелем.
И с тех пор её союз с музыкой не прерывался.
Вспоминая тот день, когда она впервые спела, отправившись в одинокое путешествие, и тот, когда впервые спела, став «странствующим менестрелем», Лилиана пела на вершине горящей контрольной башни.
В груди у неё бурлило что-то похожее на то отчаянное чувство из прошлого.
Ей нестерпимо хотелось петь. Слишком много было того, что нужно было облечь в слова, превратить в звуки. Ей хотелось петь даже в тот самый момент, когда она уже пела. Это была уже настоящая болезнь.
Белое пламя, избирательно сжигающее свои жертвы, всё ещё бушевало, не ослабевая.
Обжигающий зной этого пламени не достигал Лилианы, но его жар беспрестанно истязал её тело. Подошвы ботинок горели, а всё тело, только что пробежавшее через раскалённую каменную башню, кричало от боли. Боль была настолько нестерпимой, что хотелось тут же рухнуть на колени и закричать.
Но нет, кричать было нельзя. Кататься по земле от боли — слишком расточительно.
Внизу были люди, слушавшие её песню. И этот голос был создан для пения, а не для криков.
— ...
Песня, которую она исполняла, была не из тех, что она унаследовала от матери или своего клана.
Возможно, для странствующего менестреля, чьё предназначение — передавать истории, это было неправильно, но это была та самая песня, которую она получила в дар, когда впервые познала музыку, наполняющую мир.
Когда наступает новое утро, небо окрашивается в багрово-жёлтые тона.
Лилиана любила это небо, что прогоняет ночь и знаменует начало нового дня.
А затем, опережая даже этот багрово-жёлтый рассвет, наступал настоящий день, принося с собой лазурь.
Небо, что рассвет опережает.
Какая бы ни была ночь, утро всё равно наступит.
И голубое небо, опережающее рассвет, которое приходит ко всем без исключения, — это начало нового дня.
— ...
Сейчас город охвачен хаосом. Множество людей парализованы тревогой и горем.
Это правда, что все они бьются и мечутся в ночи, не видя ни прошлого, ни будущего.
Но Лилиана хотела петь о том, что утро всё равно наступит.
И потому что она хотела об этом петь, она пела.
Для неё не было ничего мучительнее, чем сдерживать песню, которую хочется спеть.
Поэтому она вкладывала всю себя в то, о чём хотела рассказать именно сейчас.
Лилиана продолжала петь на вершине контрольной башни, и голос её дрожал от напряжения.
Её пальцы плясали на струнах лютни, и, подыгрывая себе, она и вправду танцевала, перемещаясь по всей площадке на вершине, чтобы как можно больше людей, окруживших башню, могли её услышать.
Но, увы, её голос ни за что не смог бы достигнуть ушей всех присутствующих.
И дело было не только в громкости. Была проблема расстояния. Проблема состояния душ слушателей. Как бы Лилиана ни вкладывала в песню свою душу, существовала физическая и духовная стена, которую ей было не пробить.
Она верила в силу песни.
Но песня становится песней лишь тогда, когда она достигает слушателя, когда она исполняет своё предназначение.
Сколько их было там, окруживших башню, раздавленных тревогой и горем?
Сотни, тысяча, а может, и несколько тысяч. У Лилианы не было опыта пения для такого количества людей без помощи магических устройств, одной лишь силой своего голоса.
Простой человек не обладает ни способом распространить свой голос, ни возможностью донести его до многих одновременно.
Вызов, который бросила Лилиана, был безрассуден, а её желание — слишком далёкой мечтой.
Когда-то, десятилетней девочкой, она уже слышала от собственных родителей, что её амбиции безрассудны.
Неужели и сейчас то же самое? Неужели она просто повторяет свои ошибки?
Неужели сила песни — настоящая, а она сама, та, что доносит эту песню, — всё ещё подделка?
Неужели всё должно закончиться вот так?
— ...!
Неужели нельзя?! — от этого внутреннего крика в горле пересохло.
И в тот же миг...
— Лилиана — моя прелестная «Дива»! Прошу, околдуй меня навеки своей песней!
В памяти Лилианы всплыли глупые слова, сказанные одним глупым мужчиной.
Странный был человек. Если честно — чудак. А правильнее сказать — извращенец.
Многие мужчины, услышав пение Лилианы, пытались подойти к ней с нечистыми помыслами.
Всех их она отшивала. Она не могла одалживать свой голос тем, кто не был искренен по отношению к песне, кто хотел использовать её ради корысти. Это был её долг как странствующего менестреля.
— Я покорён твоей красотой! Прошу, будь рядом со мной!
Так что он был первым, кто подошёл к ней с корыстными намерениями, но нацеленными на её внешность.
О том, что Лилиана — менестрель, он узнал уже после того, как с ходу начал подкатывать к ней. И когда у неё появился шанс спеть для него, она заметила, что он пялится не столько на песню, сколько на её лицо, грудь и ноги, что, честно говоря, было неприятно.
Но при этом он не то чтобы не был тронут её пением, и свою симпатию к ней самой скрывать даже не пытался.
Он был очарован внешностью Лилианы, но проявил понимание и к её песням, и, узнав её характер, не отступил.
— В городе Пристелла четыре Великих Шлюза. На случай чрезвычайной ситуации в городе есть несколько убежищ. Это магическое устройство используется для того, чтобы напоминать жителям о повседневных опасностях и помогать им принимать решения в экстренных ситуациях»
— Э-э... и к чему вы это?
— Я подумал, почему бы не пустить в эфир твою песню. В городе всё ещё много людей, не знакомых с твоим творчеством. Воспользуйся этой возможностью!
Пение через магическое устройство казалось Лилиане профанацией.
Разве песня не должна звучать прямо перед слушателями? Она колебалась и хотела отказать. Но он беззаботно улыбнулся и сказал: — Твой облик я хочу оставить только для себя. Но твой голос — нет, им нельзя владеть единолично. «Дива» — для всех, а Лилиана — для меня. Разве я прошу многого?
Надо же, с каким невинным лицом этот чудак улыбается.
Если он думает, что этим сможет её соблазнить, то она может лишь фыркнуть ему в лицо.
Лилиана знала множество любовных историй, передаваемых в песнях по всему миру.
Она знала героев и героинь, что влюблялись, сходили с ума от любви и страсти в этих историях. Знала, какими словами их очаровывали, какие жесты заставляли их сердца биться чаще, знала, чем заканчивались их романы.
Поэтому Лилиана была не настолько наивна, чтобы повестись на такие слова.
Не настолько, нет... но всё же, но всё же слово «Дива» ей понравилось.
Оно звучало так громко, так пафосно, что она и в мыслях не могла гордо сказать, что достойна его.
Но он, Киритака Мьюз, ожидал от Лилианы, что она станет «Дивой».
Это он сделал её «Дивой» этого города.
— ...
Донесись, отзовись, заставь трепетать, моя песнь!
Как бы ни была темна ночь, как бы ни был непрогляден мрак впереди...
Утро всё равно наступит, как и всегда.
И она будет петь об этом, веря в это сильнее всех, громче всех.
Лилиана Маскарад, «Дива» города водных врат Пристелла.
— ...
Весь тот жар и боль, что она чувствовала, теперь исчезли.
Всё её существо сосредоточилось в кончиках пальцев, играющих на лютне, в ногах, что несли её в танце, и в голосе, что продолжал петь.
Она выжимала из себя всё до последней капли, будто иссякала.
Все чувства, всю мощь своего голоса, всё без остатка.
— ...
Поя, поя, поя во всю мощь, Лилиана не замечала.
Не замечала, что больше не слышит стонов людей, чьи сердца были порабощены.
Люди, стоявшие за пределами горящего водного канала, что задыхались от боли и горя, теперь смотрели в небо.
Нет, не в небо. На охваченную пламенем контрольную башню, откуда доносился голос.
На её вершине маленькая фигурка, издалека, продолжала петь.
Они не могли отвести от неё глаз. Все их чувства были сосредоточены на слухе, все, затаив дыхание, внимали песне.
Песня, которая по идее не должна была до них донестись, была отчётливо слышна всем и каждому.
Это не было ни чудом, ни массовой галлюцинацией. И уж тем более не было Полномочием Архиепископа Греха по разделению эмоций.
Это было истинное пробуждение дара, ниспосланного Лилиане с небес, — её «Божественной Защиты Телепатии».
Сила этой Божественной Защиты, до сих пор проявлявшаяся лишь подсознательно, в этот миг наконец раскрылась во всей своей полноте. Подкреплённая её талантом певицы и готовностью пожертвовать всем в этот самый момент, она обрушилась на город колоссальной мощью.
Конечно, сама Лилиана об этом не знала.
И в этом месте не было никого, кто стал бы бестактно объяснять ей, что произошло.
Лилиана просто пела, вкладывая в это всю свою душу.
Как настоящий менестрель, она вливала в песню всю себя, доверяя этому мгновению всё, что у неё было.
И здесь, без сомнения, звучала песня «Дивы» Пристеллы.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...