Перевод и редактура: Винс. Помощь: Witcher/Чародей.
Он выплюнул набившийся в рот песок. В каменной выбоине собралась черно-красная слюна.
— Ух...
Он уставился на мутную лужицу, медленно поморгал и попытался расшевелить отупевшую голову: что стряслось и куда его занесло? Перед глазами клубилась пыль, по макушке и спине дробно стучали мелкие камешки, а совсем рядом в пропасть ухнул булыжник с ладонь величиной. Картина наконец сложилась: горная тропа под ногами обвалилась, и он кубарем полетел вниз по каменистому откосу.
— Плохо дело...
Мир несколько раз перевернулся вверх тормашками, затылок приложился обо что-то каменное, и наступила тьма. Очнулся он на узком карнизе посреди отвесной скалы. Даже его щуплое тело наполовину свисало над бездной — того и гляди сорвешься. Он с трудом повернул затекшую шею и пошарил глазами вокруг: нет ли под рукой чего путного? Над головой из расщелины торчал сук, а на нем болталась пробитая насквозь дорожная сумка.
Выходит, на волосок от верной смерти свершилось чудо — иначе висеть бы на этом суку ему самому. Хорошо бы чудо выручило еще разок, да вот беда: по натуре он был неисправимым пессимистом и желчным нелюдимом, хотя и рядился в тогу трезвого практика. Счастливый случай дважды не выпадает, а спасение дается лишь собственным горбом. И если силенок маловато, пиши пропало — таков закон жизни.
— ...
Он через силу заставил одеревеневшее тело слушаться, трезво прикинул скудный остаток сил и задрал голову. Взгляд цепко обежал щербины и выступы в скале — какую «ценность» сулит каждый из них? Двигаться нужно осторожно, но, пока не иссякли последние крохи сил, решительно.
Пальцы нащупали первую расселину, он попробовал подтянуться — и в тот же миг каменный карниз под ним рухнул.
— А...
Чудеса впрок не даются. Он знал это, но судьба обошлась с ним слишком уж безжалостно. Если все равно конец, зачем было дразнить пустой надеждой? Уж лучше бы он разбился насмерть с первого раза.
С этой горькой обидой на слепой рок он беспомощно кувыркнулся в пустоте...
— Угх!
В следующий миг тело резко дернуло, он повис вниз головой и со всего маха приложился затылком о скалу. Из глаз посыпались искры, а следом наплыла густая пелена — и вовсе не от пыли. Угасающий разум успел сообразить: сейчас сознание снова померкнет... Кто-то на лету перехватил его за лодыжку, и от рывка голова впечаталась прямиком в камень.
«Если так и помру — ну и дурацкий же выйдет конец», — мелькнуло в голове.
На том сознание и оборвалось — окончательно и бесповоротно.
Похоже, на тот свет его все-таки не приняли.
— ...
Он разлепил веки и первым делом увидел пучки сухой травы под потолочной балкой. Под грубой, незатейливой кровлей тянулись стены, увешанные всякой всячиной и охотничьей снастью, а в окно без стекла задувал ветерок и тянул пряным духом сена.
— О, вы очнулись? — раздалось сбоку от тюфяка.
Он скосил глаза: над ним склонился паренек — вернее, совсем еще мальчишка лет двенадцати-тринадцати. В обеих руках он держал бадью с водой и с тревогой заглядывал раненому в лицо.
Чужое лицо. Чужой кров. В голове роились вопросы, он попытался заговорить, но с губ сорвался лишь сухой сип. Глотку будто песком засыпало.
— Ой, не надо, лежите! Вот, попейте водички. Раны у вас тяжелые, давайте я плечи придержу.
Мальчуган мигом смекнул, отчего гость хватает ртом воздух, и сноровисто принялся за дело — подложил ладонь под затылок, бережно приподнял голову и поднес ковшик к сухим губам. Ледяная влага потекла по горлу — сроду еще обычная вода не казалась таким блаженством.
— Спасибо... прямо на свет народился. Ты мне жизнь спас.
— Да ну, скажете тоже — всего-то воды подал. Я ведь только мазь прикладывал, повязки менял да пот вам со лба утирал.
— То есть выходил меня от и до. Поразительная скромность для настоящего спасителя.
Он криво улыбнулся смущенному пареньку, с его помощью приподнялся на локтях и оглядел себя. Тощее, тщедушное тело сплошь пеленали плотные бинты. То тут, то там сквозь холстину проступали бурые пятна, а в висках глухо стучало — видать, крови из него вытекло немало. Наверняка он и под этой крышей не один час промаялся на грани жизни и смерти.
— Эм... как вы, терпимо?
— Пожалуй, худшее позади. Еще раз тебе большое спасибо... И не взыщи, что в таком жалком виде, — сказал он и прямо на тюфяке низко склонил голову.
По совести, следовало бы поклониться спасителю в пояс, да только ноги бы не удержали. Мальчик от такого почтения совсем растерялся, а гость мягко добавил:
— Меня зовут Алексий. Благодарю судьбу за встречу и за твое доброе сердце. А как зовут тебя?
— Э-э... Тоска я.
— Вот как. Стало быть, господин Тоска.
— Н-нет, что вы, бросьте! Какой из меня господин?
Тоска в ужасе замахал руками. Алексий невольно улыбнулся, а про себя затаил дыхание.
«До чего же ослепительный мальчуган».
Тоска залился краской и потупился, а в груди у него полыхал свет. Да так жарко и ослепительно, что при каждой вспышке резал Алексию глаза до самого дна. Правда, молодежь и без того нередко слепила ему глаза. Но свет Тоски был еще ослепительнее — за такой мощью угадывался будущий исполин: мальчишка непременно перевернет мир. Алексий и сам не заметил, как крепко вцепился в его ладонь и выпалил:
— Тоска, пойдем со мной! Давай вдвоем заставим весь мир ахнуть!
— Э-э-э?!
От такого натиска Тоска только глазами захлопал. Оно и понятно. Но именно поэтому напор мог сработать: куй железо, пока горячо. Пройти мимо подобного сокровища Алексий попросту не мог — натура не позволяла.
— Послушай, Тоска, уж поверь, связей мне не занимать. В любых краях найдутся выходы на сильных мира сего. Судя по убранству, живешь ты небогато. Впрочем, дело не в тебе одном. За окном глухая пастораль — стало быть, мы в маленькой горной деревушке. Угадал?
— У-угадали, конечно... Деревня и впрямь маленькая, Карнац зовется...
— Так я и думал. Значит, Карнац обрел бесценное зерно, которое поможет ему выстоять в нынешнюю лихую эпоху героев. И зерно это — ты сам. Один-единственный самородок благородной крови способен преобразить все вокруг. Ты ведь и сам наверняка чуял, что рожден для великой доли!
Алексий подался вперед и принялся горячо, взахлеб обрабатывать паренька. Пусть он слегка сгустил краски, но в главном не кривил душой ни на грош. Такой дар нельзя было упускать ни за какие коврижки, а люди с подобной врожденной «ценностью» и сами отлично чуют, что скроены иначе, чем толпа вокруг. Однако...
— По-моему, вы просто обознались.
— ...
С лица Тоски разом сбежала вся краска. Куда только делась прежняя робость, когда его величали спасителем и отвешивали поклоны! Сейчас мальчуган смотрел прямо и говорил с пугающей, взрослой трезвостью.
Алексий опешил: откуда в тринадцать лет такой взгляд? Он уже открыл рот, чтобы дознаться до сути, но тут...
— Че за дела? Слышу, галдеж стоит, дай, думаю, гляну — а ты никак очухался, ты?
— Что...
Голос прогремел бесцеремонно, нагло, с хозяйской ленцой и непомерной спесью. Алексий мигом забыл про странные речи Тоски: на пороге тесной избы, где спальня служила заодно и горницей, выросла фигура — и у гостя перехватило дух.
— ...
Глядя на Тоску, Алексий восхищался его чистым, ясным светом — верилось, что этот добрый мальчик когда-нибудь спасет немало душ. Но сейчас на Алексия обрушилось нечто прямо противоположное. Грубое насилие самого естества — будто душу живьем вывернули наизнанку, сгребли голыми пятернями и полоснули когтями. Алексий впервые на собственной шкуре познал: бывают на свете существа, которые одним своим присутствием подминают и обращают в прах все живое вокруг.
Дверной проем заслонял рослый, могучий детина: длинная грива огненно-красных волос, глаза цвета бездонной небесной сини, дикий, хищный прищур и литые бугры мышц под грубым рубищем из цельного куска холстины. Никакие лохмотья не могли пригасить его звериного величия. Вне всяких сомнений, перед Алексием стоял самый ослепительный человек за всю его жизнь.
— Брат, — подал голос Тоска рядом с онемевшим Алексием.
Слово «брат» дошло не сразу. Разум послушно сопоставил огненные волосы и синеву глаз — и верно, родная кровь. Вот только мощь старшего давила так нестерпимо, что очевидное родство никак не укладывалось в голове. Словно человек вдруг назвал своим родным братом дракона, клинок, горный кряж или самый небосвод.
— Ты че на чужую рожу пялишься и язык проглотил, а? И ты хорош, Тоска: дал какому-то стручку бледному лапать себя за руки и ресницами хлопаешь. Решил Ремине рога наставить? Променял подружку на какого-то хмыря старого? Не позорь меня, ты.
— Ч-чего?! П-при чем тут вообще Ремина?! Не мели чепухи!
— Тогда не давай всяким вытворять с собой невесть что. Эй, ты.
— Это ты мне?..
— А тут есть кто другой? Не цепляйся к словам, дело к ночи не сдвинется.
Парень размашисто почесал пятерней голую грудь под воротом, отмахнулся от младшего брата и вперил колючий взгляд в Алексия. Под этим напором у него похолодело внутри. Он невольно подобрался и вдруг заметил, что во рту снова сухо как в пустыне. Вода, которой только что отпаивал его Тоска, испарилась без следа. Этот человек попросту выжег ее — такой нестерпимый зной от него пышет, точно от полуденного солнца, что слепит всякого, кто смеет поднять глаза.
— ...
Такая безмерная силища, что даже зариться на нее страшно. Солнечный свет и твердь под ногами — величайшие дары, без которых миру не устоять, но попробуй прибрать их к рукам — и само мироздание треснет по швам. Вот и этот парень был из того же теста.
Алексий сидел ни жив ни мертв, а красноволосый вдруг наклонился к самому его носу. И выдал:
— Рожа да шмотки знатные, ты ведь барчук из богатого дома, а? Тоска вон сколько с тобой нянчился. Так что гони нам царский откуп, ты!
Наперекор божественному сиянию в груди, на физиономии верзилы расползлась пошлая, разбойничья ухмылка, да и запрос оказался под стать.
— Этого олуха зовут Рейд, от него вся деревня плюется. Сам видишь, с пеленок ни слова доброго, ни совести. Я его с малых лет знаю, он мне все нервы истрепал, — так, с кислой миной, честил Рейда молодой парень по имени Хаурой, старший сын старосты Карнаца и будущий глава деревни.
Взгляд у него был хваткий, честолюбивый, да и внутренняя «ценность» вполне тому отвечала. Жил он по соседству, и когда Алексий осторожно выспросил его о братьях-спасителях — главным образом о старшем, — Хаурой будто хины хлебнул и вместо рассказа вывалил на голову Рейда ушат отборной брани. Конечно, сосед судил сгоряча, и по одним его проклятиям нельзя было мерить человека, однако...
— В целом я с тобой согласен. Хвалить его и впрямь не за что.
Даже когда Алексий встал на ноги, мнение о Рейде не переменилось. Более того, за прошедшие дни оно лишь катилось под гору.
Поутру, когда Тоска с соседями уходили в поле, Рейд заливисто храпел на тюфяке. В полдень он наконец сползал с лежанки, брал кувшин с брагой и без дела шатался по дворам. А под вечер, багровый от хмеля, заваливался на толстый сук векового дерева и снова давил храпака.
— Парень в самом соку, косая сажень в плечах, а с утра до ночи одно и то же... Глаза бы мои не видели. В деревне его все стороной обходят — видать, боятся попасть под горячую руку.
Сам Алексий еще не окреп после падения, да и с врожденной хромотой в поле был не помощник, отчего немало тяготился чужим хлебом. Чтобы хоть как-то отплатить за приют, он пустил в ход ученость: на мелких голышах учил мужиков счету, когда те ломали голову над дележом зерна, а молодежи показывал, как выводить собственные имена, и через это приохотил к грамоте.
Для глухого горного угла такая премудрость была в диковинку; деревенские не знали, куда гостя и усадить, так что сошлись они быстро. Правда, когда его величали «Учителем» и чуть ли не кланялись при встрече, Алексию становилось не по себе.
— А может, и тут Рейд постарался?.. Наплел про меня чего? Уж больно горячо он ждет моих деньжат.
Свалил уход за полумертвым путником на младшего брата, а сам знай себе требует награду! С такого станется делить шкуру неубитого медведя и трепаться по всей округе о несметных богатствах постояльца. По совести, Алексий диву давался, почему деревня вообще терпит этого дармоеда.
— Что ему ни скажи, только себе дороже выйдет. Сами видите, какой у брата нрав поперечный.
— Да и себе в убыток приставлять его к делу. Все одно — и посевы вытопчет, и скотину угробит. Спокойнее вовсе его не трогать, Учитель.
Словом, деревенские шарахались от Рейда как от чумы, а Тоска с Хауроем хоть и знались с ним, да только пристраивать к работе тоже не рвались.
— Впрочем, есть еще юная Ремина. Кажется, девчушка в Рейде души не чает.
— Угх... — в один голос простонали оба.
Алексий помянул прелестную каштановолосую девочку — кроме Тоски с Хауроем, лишь она одна льнула к деревенскому пугалу.
Парни скисли неспроста: Хаурою она доводилась родной сестренкой, а Тоска с пеленок сох по ней втихомолку. Обоим было как нож по сердцу, что девчонка бегает за Рейдом.
— С другой стороны, между ними пропасть лет. Рейд смотрит на нее как на малое дитя, так что хоть капля ума у него в голове имеется.
— В-вот именно! Брату подавай статных писаных красавиц с пышной грудью да крутыми бедрами, а Ремина нежная, точно полевой цветочек, — совсем другой типаж!
— И чего ты перед моей сестрой такой прыти не кажешь, вздыхатель? Из-за твоей робости мы оба теперь как на иголках сидим!
— Х-Хаурой...
— Я ваши слова понимаю, Учитель! Все понимаю, но девчонка-то растет не по дням, а по часам! А ну как войдет в сок и дурь из башки не выветрится? Это ж тогда этот обормот мне зятем заделается...
Парни дали волю страхам и аж позеленели, а Алексий глядел на них с тихой усмешкой. Чтобы встретить беду во всеоружии, человеку позарез нужна фантазия. Всего на свете не предугадаешь — выручают лишь запас времени да живой ум. Пусть даже в голову лезут черные картины — если они уберегут от будущей напасти, то послужат верным посохом. Так что и страхи мальчишек пойдут впрок, сумей они ими распорядиться. Да и сам Алексий был не лучше.
— Дурным мыслям тоже можно найти укорот, если подготовиться заранее...
Раны еще ныли, но голова уже прояснилась. И теперь он изо всех сил пытался обуздать наваждение, которое день за днем точило рассудок. Иначе...
— Да что же ты такое, Рейд?
Человек без единого стремления, без гроша за душой и без малейшей цели в жизни — так с какой же стати его «ценность» пылает ярче, чем у тысяч и десятков тысяч прославленных героев, которых повидал Алексий?
Пока ответа не находилось, глухая тревога давила на грудь могильной плитой.
— Ты че это стругаешь, в куколки играть надумал, ты? Тьфу, с таких забав немудрено стручком бледным сделаться. Кончай этой мелкой ерундой маяться, ты!
Рейд без стука ввалился во флигель, который отвели Алексию, сунул нос ему через плечо, дыхнул густым перегаром и с порога облаял хозяина. Одной фразой так смачно оплевать человека — своего рода дар. Вот только подлинная «ценность» этого верзилы никоим боком не сводилась к площадной брани. Как бы то ни было...
— Чего тебе надобно, Рейд? Этот флигель одолжил мне староста, а тебе с пьяных глаз пора ковылять в обратную сторону — на боковую.
— С пьяных глаз? Слышь, разве ж с одного бочонка закосеешь? Ты меня с дохляками вроде себя не ровняй, ты.
— Если трезв — тем паче. Пышных красавиц тут не водится, собутыльников тоже. Скудное местечко для ночного кутежа.
— Ха! Ни черта ты не смыслишь. Сам же ляпнул: эту каморку староста отвел дорогому гостю, то бишь тебе. А раз так... оп-па, гляди сюда, ты!
За весь разговор Рейд и ухом не повел в сторону Алексия: он шарил по полкам и простукивал половицы, а теперь победно крякнул и выволок из подпола деревянный ящик в обхват шириной. С грохотом опустил его на пол, сорвал крышку — и на свет божий глянули пыльные бутыли старого, выдержанного вина немалой «ценности».
— Видал? Я нутром чуял, что старый хрыч устроил тут тайник. Короче, я по эту душу.
— Вряд ли тебя проймешь уговорами, но ведь это заветная заначка старосты.
— А ты сечешь! Чужое заветное втрое слаще пьется!
— Уговоры только раззадорили вора. Блестящий исход.
Алексий сокрушенно покачал головой и про себя повинился перед старостой. Прощай, благородное вино, которое берегли для великих праздников, — нынче ночью оно сгинет в бездонной глотке Рейда. Алексий уже решил, что ночной гость в обнимку с добычей уберется восвояси, но тот вдруг грузно плюхнулся прямо на половицы и двумя пальцами выдернул пробку из горлышка — по комнате тут же поплыл густой, медовый дух старого вина и сладко защекотал ноздри. А уж Рейд, которому пахнуло прямо в лицо, и вовсе блаженно взревел: «У-ух, забористо!».
— И чего ты расселся? — спросил Алексий. — Добычу взял — ступай себе с миром.
— Ась? Че мелешь, ты? Мы ж еще ни в одном глазу.
— Вот я и говорю: пей у себя...
— Да не я! Я толкую, что ты еще не пригубил, балда!
И Рейд сунул откупоренную бутыль прямо под нос Алексию. Тот глупо заморгал и принялся переводить взгляд с наглой ухмылки гостя на горлышко и обратно.
— Это... мне? С какой стати?
— Когда под боком сидит человек, который смыслит в выпивке, а в руках отменное пойло, на кой ляд искать повод НЕ дать ему хлебнуть?
— Мало ли... Вдруг я трезвенник, или берегусь из-за ран, или попросту на дух не переношу собутыльников вроде тебя.
— Пить ты горазд. Пусть и не ровня мне. Что рожа моя не по нраву — перебьешься. Ради такого вина грех нос воротить. А еще че там... раны?
— Вот именно. Вдруг разбередит...
— Если ты про ногу, так она у тебя с пеленок кривая. А на остальные царапины плюнь да разотри. Или как раз вином залей, чтоб не ныли. Ну че, уразумел, ты? Нет у тебя резона ломаться.
Алексий промолчал, а бутыль снова ткнулась ему в грудь. Мелькнула было мысль о каком-нибудь подвохе, но Рейд сам еще не сделал ни глотка — по всем правилам чести уступал первый глоток хозяину.
Что-что, а закон доброй чаши этот дикарь чтил свято. Алексий и сам не заметил, как принял тяжелую посудину и приложился к горлышку. На язык плеснула прохладная, густая, бархатная сладость, и с губ сам собой сорвался тихий вздох. Кто бы подумал, что в медвежьем углу под половицами таится нектар, который не уступит лучшим погребам столицы!
Алексий нежданно-негаданно отвел душу. Рейд тут же выхватил бутыль и жадно, взахлеб заработал кадыком — словно в насмешку над тем, как чинно пригубил вино гость. Оторвался от горлышка, утер рот ладонью и хохотнул:
— Тьфу, ну и скучно же ты цедишь! Сам зануда, и пьешь как зануда, ты!
Одной молчаливой издевкой дело не кончилось — припечатал-таки и на словах.
Ночью, при свете луны и звезд, Алексий корпел над разлинованной деревянной доской и мелкими каменными фигурками. Каждая фигурка отличалась резьбой и ходила по-своему. Забава, где двое игроков сидят друг против друга и двигают по клеткам резное воинство, звалась шатранджем. Вслед за счетом и грамотой Алексий задумал подарить деревне и эту игру для ума.
— По правде говоря, я просто пользуюсь случаем, чтобы приохотить людей к любимой забаве. Однако если с малых лет упражнять ум за доской, это отлично развивает смекалку...
— На вот! Твой король сдох! Моя взяла!
На полуслове Рейд щелчком пальца сшиб фигурку с доски. Каменный король отлетел к стене и раскололся надвое — точь-в-точь венценосец, который проиграл битву и угодил на плаху. Спору нет, крушить фигуры кулаками в шатрандже против правил... вернее, просто несусветная дурь.
— Между прочим, я над этим королем две ночи глаза ломал.
— Да ну? У тебя государя укокошили, а ты только о мозолях и плачешься? Раз королю каюк, то и всей этой челяди вокруг крышка? Га-ха-ха-ха! — С громовым хохотом он махнул пятерней и одним ударом смел весь строй.
Видать, упрек все же дошел до цели: кроме первого бедолаги, казнь никому не грозила, остальные отделались тем, что повалились набок. Впрочем, черные и белые свалялись в одну кучу, так что партия приказала долго жить.
— В бирюльки один раз сыграл — и хватит. Хотя под хмельком забава вышла потешнее, чем я думал, сойдет, ты.
— Польщен твоей похвалой. Еще лучше, если твои односельчане смогут коротать за ней вечера и на трезвую голову.
— А че бы нет? Тоску да Хауроя хлебом не корми — дай поковыряться в какой-нибудь мелочовке. Тьфу, тоска зеленая, что один, что другой.
— Ну а ты сам?
— М?
— Как насчет тебя самого, Рейд? Думаешь, твоя жизнь не пустая трата времени?
Поверх доски, где один король лежал расколотым, а второй валялся в пыли, Алексий в упор посмотрел на Рейда и тихо, но твердо пошел на приступ.
— Эти несколько дней я с тебя глаз не сводил. Ты ведь заметил?
— Еще бы не заметить, когда за спиной вечно маячит чей-то нудный взгляд. Слышь, какая корысть, когда на тебя мужик пялится, ты? Уж лучше сопливая пигалица вроде Ремины... хотя нет, мелюзга она и есть мелюзга! Пускай вон с Тоской милуется, два сапога пара.
— Не зубоскаль. Я спрашиваю всерьез.
— А че мне еще остается, кроме как зубы скалить? Все вокруг ломается с полпинка. И ты от этого битого короля ничем не отличаешься.
Рейд со скукой в голосе сплюнул слова и снова присосался к бутыли. По полу вокруг уже каталась пустая посуда из старостского ящика — в руке он держал десятую. После того единственного глотка Алексия пил один Рейд, но на его багровой от хмеля роже не было и тени пьяного благодушия. В синих глазах сквозила такая черная, бездонная стужа, что мороз продирал по коже.
— Никто со мной сладить не может. Скукота смертная, ты.
Рейд опрокинул посудину вверх дном, стряхнул последнюю каплю на язык, а Алексий глядел на него и размышлял.
Деревня обходила Рейда за версту, и даже близкие — Тоска с Хауроем — махнули на него рукой. Но что было первее? То ли Рейд с колыбели ни в грош не ставил людей, то ли соседи сперва затравили непохожего на них волчонка, а он в ответ озверел окончательно. Как ни крути, дело было даже не в беспробудном пьянстве — в этой глуши Рейд попросту заживо гнил. Поэтому...
— Рейд, тебе никогда не хотелось совершить нечто великое?
— Великое? Ты мне тут туману не напускай. У пьяного башка туго варит. Великое — это че, к примеру?
— Мир во всем мире.
— Да-ха-ха-ха-ха! М-мир?! Мир во всем мире?! Из всего, че можно сморозить, ты выдал мир во всем мире! Ну уморил: я-то думал, ты скучный стручок бледный, а ты, гляди-ка, прирожденный скоморох! Давай тогда еще спляши! Сбацаешь танец на своей кривой ноге?!
Рейд сидел на досках со скрещенными ногами; он со смаком хлопнул себя по коленям и покатился со смеху. Отставил пустую бутыль в сторону и запустил лапу в ящик за новой.
Алексий не сводил глаз с его профиля. От Рейда по-прежнему било по глазам невыносимое, грозное зарево «ценности».
— Нынешний век величают эпохой героев... Звучит громко, а на деле земля захлебывается кровью в непроглядной смуте. Державы погрязли в жадности и разврате, а те, кто сулит людям спасение, сами же дерут с беззащитных три шкуры. Кто-то должен явить благородную кровь... нет, стать подлинным героем.
— И этот герой — ты, что ли? Когда болтун доходит до такого самохвальства, тут уж не до смеха. Только доброе вино киснет.
— Не взыщи, что беседа плохо годится на закуску, но дослушай до конца. Мне не с руки, чтобы ты держал меня за юродивого.
Рейд криво поморщился, но затыкать рот кулаком не полез. Алексий счел это молчаливым согласием и продолжил. Пора было объяснить, с какой стати прирожденный калека, как без обиняков припечатал Рейд, вообще бросил насиженное место и подался в скитания.
— Ты спросил, не мню ли я себя героем. Увы, я отлично знаю свой предел. Если угодно, я — туман. Незримый предвестник грозы, который глухой ночью стелется по горным кручам... Когда туман рассеивается, за страхом и тревогой людям открывается надежда. Вот мое ремесло.
— Туман на горных кручах? Это ты-то, который на этих самых кручах загремел в тартарары и чудом костей не собрал? Ой, не смеши, ты!
— Так ты в курсе? Какой конфуз. Да уж, перед ветроконем я крепко виноват.
Больше того: сама притча о тумане родилась в голове как раз после того злополучного кувырка с окутанной мглой кручи. Неловко, что секрет всплыл наружу, но у тумана свое назначение. Он не только слепит глаза и путает тропы, но и разжигает жажду заглянуть за белую пелену.
— Рейд, не хочешь пойти со мной и взглянуть на край света? В нынешнюю пору такой человек, как ты, одним взмахом поднимет бурю. Вот это...
Алексий потянулся к краю стола, где рядом с доской для шатранджа лежала стопка грубой бумаги, и снял верхний чистый лист. На остальных значилось по одному имени — по ним жители Карнаца учились писать.
По чистому листу Алексий размашисто черкнул кистью. Четыре буквы: «Рейд». И ткнул бумагу с именем прямо к синим глазам верзилы.
— Давай сотворим завтрашний день, в котором это имя прогремит на весь свет.
Хочу. Хочу, хочу, хочу! До судорог, до тем кругов перед глазами хочу, хочу, хочу, хочу заполучить его себе! Кто-то скажет, что чужая «ценность» застила ему разум. Но попрекать его этим — верх жестокости: все равно что выколоть человеку глаза или велеть зрячему не видеть солнца!
— ...
В горячечном забытьи Алексий и сам не заметил, как опустился на одно колено. С листом бумаги в руке он подался вперед, обжигая лицо Рейда прерывистым дыханием.
Он всей душой тянулся к этой хищной, первозданной красоте. Но зверь лениво посмотрел ему прямо в зрачки и процедил:
— Кто скучно пьет, тот и уламывает скучно. Такими байками даже сопливую девчонку не проймешь, ты.
С той ночи минуло два дня, и за все это время Рейд как в воду канул. Не Алексий прятал от него глаза — сам Рейд обходил флигель стороной. Тоска только руками разводил: обычно старший брат дрых без задних ног до самого полудня, пока деревня гнула спину в поле, а тут ни свет ни заря след простыл.
Алексий промолчал, что виной тому, скорее всего, его собственные ночные речи. Никакой беды не стряслось бы, узнай младший о ночном разговоре, но Алексий и сам сознавал, что в пылу страсти свалял дурака. Братья росли круглыми сиротами, кроме друг друга у них на белом свете никого не было. Подбивать старшего бросить единственную родню без единого слова — поступок, прямо скажем, неблаговидный.
— По-хорошему, забрать бы с собой обоих...
Да только тут вставали стеной две преграды: упрямство Рейда и чувства Тоски. Старшего с места не сдвинуть, а младший прикипел душой к Ремине. Конечно, сложить руки после первого же промаха для человека с такими глазами — непростительная блажь.
Жажда внутри требовала биться головой о стену, пока строптивец не сдастся, да вот беда: тучи сгущались уже над головой самого Алексия.
— За горой знамен видимо-невидимо, так и плещутся на ветру! И какого-то бородача в дурацком золоченом шлеме видал, аж глаза слепит — видать, большое войско идет! — так выпалил запыхавшийся Хаурой, когда примчался с лесной делянки.
Деревня всполошилась, а Алексий принялся дотошно выспрашивать, каков узор на знаменах и не приметил ли парень в том войске еще чего особого.
— На знаменах вот такой узор. У золоченого харя примерно такая, и борода ему не к лицу. А кто еще... ах да, там еще вон такой мордоворот вышагивал, втрое шире обычного!
Хаурой подобрал сучок и набросал приметы прямо на дорожной пыли; на удивление меткие рисунки сказали Алексию все, что требовалось. Он от души поблагодарил парня и принял твердое решение: чтобы увести погоню от деревни, задерживаться в Карнаце нельзя ни на час.
— Вы взаправду уезжаете? Нога ведь еще толком не зажила...
Наутро Алексий собрался в дорогу и вышел за околицу, а Тоска до последней минуты не находил себе места от тревоги. Этот светлый мальчуган первым вытащил его с того света, а когда благодарная община отвела гостю отдельный флигель, Тоска ни дня не оставлял его без горячей похлебки и заботы — без сомнения, Алексий остался перед ним в неоплатном долгу. И чистое сердце паренька, и его безмерная «ценность» сияли по-прежнему — сейчас выпадал последний случай позвать Тоску с собой. Однако...
— Мне позарез нужно спешить. Спасибо, что даже ветроконя для меня не пожалели. За спасение и за все остальное я еще непременно вернусь рассчитаться.
— Что вы, господин Алексий, вы столько добра нам сделали, что конь — сущий пустяк. Ах да, к слову о благодарности... вы уж не держите зла на брата.
— Зла за что?..
— Ну, с его-то замашками он небось наговорил вам кучу грубостей. Взять хоть первую встречу: уставился на вас и вел себя как разбойник, верно ведь?
— Ха-ха-ха, повадки и впрямь разбойничьи. Вот только...
— Только?
— На мой взгляд, ему слишком тесно в шкуре разбойника.
Вместо того чтобы в последний раз позвать Тоску за собой, он опять свел разговор на Рейда.
Тоска смешался, но скрыть гордость за непутевого брата не сумел и с застенчивой улыбкой проводил гостя в дорогу. Знатной наградой Алексий деревню не одарил — оставил лишь рукописный букварь, куда вписал имена всех до единого сельчан, да деревянную доску для шатранджа с набором черно-белых фигур, которые еле успел достругать к рассвету.
Небогатые вышли проводы. Деревенские долго махали вслед неблагодарному постояльцу, но той красноволосой каланчи в толпе, разумеется, не было и в помине.
— Ну что, дружище, мы с тобой без году неделя знакомы, а я уже свалю на тебя нелегкую службу. Не обессудь, — произнес Алексий, как только отъехал от Карнаца по горной тропе и спешился подаренного ветроконя. Он принялся прямо на обочине наводить нищенский маскарад.
Взлохматил волосы, натер дорожной грязью небритые скулы, накинул на плечи тайком стянутый плащ Хауроя, а собственное окровавленное платье и сумку напялил на заранее связанное соломенное чучело и накрепко приторочил к седлу. Затем потрепал озадаченного скакуна по холке и тихо выдохнул: «Прости».
После чего кончиком резца, которым точил фигуры для шатранджа, легонько кольнул ветроконя в круп. От внезапного укола зверь обиженно взвизгнул и во весь опор припустил вверх по тропе. Издали соломенная кукла в рваном, буром от крови тряпье должна была сойти за раненого беглеца, который из последних сил вцепился в луку седла. Поутру окрестности Карнаца кутал густой туман — лучшей ширмы для чужих глаз и не придумаешь.
— Человек всегда видит то, что хочет видеть... Уж кому-кому, а мне это знакомо до боли.
Он горько усмехнулся собственным словам, нырнул в придорожный бурелом и затаился: сработает ли уловка?
Долго ждать не пришлось: сквозь мокрую листву запестрели стяги, и скопление «ценности» вокруг знаменосца разом рванулось вдогонку за конем. Уловка сработала как по нотам. Алексий с легким сердцем перевел дух и зашагал в обратную сторону.
— Узор на полотнище и золоченый шлем с рисунка Хауроя... Девять против одного, погоней верховодит генерал Зиттенборо. Выбор, прямо скажем, сомнительный: то ли меня совсем ни в грош не ставят, то ли генерал сам выпросил поход ради легких лавров...
— Когда бы вас ни в грош не ставили, молодой господин, разве отрядили бы по вашу душу целое войско?
Мысли вслух не требовали ответа, но ответ прозвучал, и Алексий как вкопанный замер на тропе.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...