Я слышал, что джазовые барабанщики смотрят на рок-барабанщиков свысока.
Ещё в средней школе я познакомился через один видеосайт с действующим джазовым барабанщиком. Профессионалом он не был, но играл достаточно хорошо, чтобы на его ежемесячные лайвы стабильно собирался зал примерно на сотню человек.
— Я говорю «смотрят свысока», но не в том смысле, что одни лучше других. Скорее, это... ну, как верхнее и нижнее течение реки, что ли? Есть ведь музыканты, которые пришли из джаза в рок, верно? Джефф Поркаро, Митч Митчелл, да хотя бы Бонзо. А вот тех, кто пошёл бы в обратную сторону — из рока в джаз, — нет.
Даже если он мне это говорил, я всё равно почти никого из барабанщиков не знал.
— Понимаешь, роковые барабаны — громкие. Громкие, но без тонких оттенков. И если однажды вобрал это в себя, назад к джазу уже не вернёшься.
— Нет, я понимаю, что совмещать одно с другим трудно, потому что это совсем разные вещи, но...
Я наспех перебрал в памяти всё, что вообще знал о джазе, прежде чем договорить:
— ...но ведь дело не в том, что джазовые барабаны обязательно должны быть тише. По сути, разница лишь в том, что в джазе ты не долбишь всё время одинаковый звук. Наоборот, звук там постоянно перемещается, разве нет?
— Ага, именно. Ты и правда понимаешь, МусаО. Да, нас называют ритм-секцией, но если всё, что мы делаем, — просто держим ритм вместе с басом, это тоска смертная. Надо вырываться вперёд и показывать, на что мы способны, в те моменты, когда на нас падает свет. Иначе станет скучно. Я к тому, что роковые барабанщики на такое не способны.
Поскольку мы говорили по голосовому чату, лица собеседника я не видел, но превосходство в его тоне слышалось совершенно отчётливо.
— А мне казалось, ты говорил, что тут не вопрос, кто лучше, а кто хуже.
— А? Ой, ха-ха-ха, точно, говорил же. Конечно, нет.
Похоже, я попал в точку.
— И потом, у вас совершенно по-разному работает и тело, и сам инструмент. В роке всё строится вокруг бас-бочки, а сверху идёт удар по малому на вторую и четвёртую долю. Иными словами, всё держится на правой ноге и левой руке. С этими двумя уже можно делать почти что угодно. А в джазе всё завязано на райд и педаль хай-хэта — то есть на левую ногу и правую руку, — так что без них ты даже начать не сможешь. Поэтому если спросить двух барабанщиков, какие две части установки они взяли бы с собой на необитаемый остров, рокер выберет бас-бочку и малый, а мы, джазмены, всегда возьмём тарелку и хай-хэт.
«Да не тащите вы барабаны на необитаемый остров», — этого я вслух не сказал.
Позже, когда я как-то разговаривал уже с профессиональным джазовым барабанщиком, я вспомнил этот вопрос и задал его ему.
— Только две? На необитаемый остров?
Тот нахмурился и всерьёз задумался.
— Тогда бас-бочку и напольный том. Они самые большие, в них удобно было бы собирать дождевую воду.
Какой уж больно прямолинейный ответ.
После того как Ханадзоно-сэнсэй ушла, я думал, что избавлюсь от всей той работы, которую делал на уроках музыки, но во втором триместре дел у меня стало даже больше, чем раньше. Причиной была новая учительница: Комори-сэнсэй, недавняя выпускница музыкального колледжа, которой не удалось найти постоянную работу, и потому она жила на подработках, — она совсем не была уверена в себе и сильно тревожилась из-за новой должности.
— Всё-таки вести уроки сразу у трёх параллелей ужасно тяжело. Поразительно, как Ханадзоно-сэмпай справлялась с этим каждый день.
После четвёртого урока Комори-сэнсэй с усталым видом скрылась в комнате подготовки. Как ни посмотри, она и без того выглядела слишком молодой для учительницы, а уж мышление у неё и вовсе осталось студенческим: Ханадзоно-сэнсэй она неизменно называла «Ханадзоно-сэмпай».
— Ну, если честно, Ханадзоно-сэнсэй с самого начала не так уж много и делала...
Основную часть работы выполняли мы с Ринко.
— Но мне кажется, я наконец начала привыкать, — продолжила Комори-сэнсэй, — и, похоже, уже поняла, как именно мне следует тебя использовать, Мурасе-кун.
Использовать? Я что ей, оборудование какое-нибудь?
— И в качестве благодарности я подготовила много напитков и закусок! Можешь сколько угодно сидеть здесь на большой перемене или после уроков!
— Э-э, спасибо, конечно, я признателен, но...
Она даже приготовила для меня отдельные стакан и кружку.
— Всё-таки это из-за меня ты никак не можешь нормально вписаться в класс, Мурасе-кун, так что я должна взять на себя ответственность...
— Но у меня и так всё в порядке, разве нет? — машинально соврал я.
— Правда? ...А, ну да, д-да, конечно, всё в порядке. Это же замечательно...
Комори-сэнсэй, кажется, вот-вот готова была расплакаться.
— Значит, Мурасе-кун всё-таки не будет есть здесь, да? Тогда я опять останусь совсем одна... Наверное, мне будет немного одиноко, но я как-нибудь справлюсь...
— А, ну... вообще-то сегодня я, пожалуй, пообедаю здесь, мне всё равно нужно ещё готовить материал к занятиям на следующую неделю.
В тот же миг лицо Комори-сэнсэй просияло.
— Правда? Как здорово! Всё-таки с кем-то вместе еда всегда вкуснее!
Комори-сэнсэй начала заваривать чай, и тут дверь комнаты открылась.
— Привет, я пришла! А! Макото-тян и правда здесь!
Это была Аканэ.
— Всё как я и говорила: у Мурасе-куна нет друзей, так что если четвёртым уроком у него музыка, он всегда торчит в комнате подготовки.
Следом вошла Ринко. Я прекрасно расслышал, какую гадость она сказала, но промолчал: я уже выучил, что, если на такое указывать, её колкость только глубже войдёт.
К сожалению, Комори-сэнсэй этого не поняла.
— Неправда. Мурасе-кун прекрасно ладит с классом, просто он переживал, что я останусь одна, вот и остался здесь!
Нет, нельзя же так, вы не должны были ей подыгрывать... Уже поздно: посмотрите только на них — у Аканэ широченная ухмылка, а Ринко и бровью не ведёт. Смотреть на разницу в их реакциях было больно.
Но у Ринко и остальных пятым уроком как раз была музыка — у чётной группы, — и разговор сам собой перешёл к подготовке к занятию. С облегчением вздохнув, я достал хлеб, который собирался съесть на обед.
Пять минут спустя...
— Простите, что опоздала! Задание по каллиграфии заняло чуть больше времени!
В комнату для подготовки влетела Сидзуки с бэнто в руках.
В какой-то момент это место окончательно превратилось в нашу базу. Впрочем, оно и раньше было таким, ещё когда здесь хозяйничала Ханадзоно-сэнсэй.
Глядя на этих четырёх старшеклассниц — ой, одна из них, вообще-то, учительница, — сидящих с разложенными перед собой обедами и болтающих друг с другом, я невольно подумал: «А я-то тут вообще к месту?..» Мне стало не по себе. Надо поскорее доесть и уйти в соседнюю комнату заниматься на пианино.
Комори-сэнсэй, Ринко и Аканэ, кажется, серьёзно обсуждали организацию урока, когда Сидзуки вдруг почти истерически вскрикнула:
— Ах, если бы я тоже выбрала музыку как факультатив!
Все удивлённо уставились на неё. По глазам было видно, что у неё уже собираются слёзы.
— Мне так одиноко, когда все говорят про уроки музыки! Я так вам завидую! Я ведь тоже могла бы быть в той же нечётной группе, что и Макото-сан! И меня тоже Комори-сэнсэй могла бы использовать вместе с Макото-сан!
— Немного странно завидовать именно моему положению и тому, что меня заставляют делать.
— А... ну ладно, тогда вот так: я тоже могла бы использовать Макото-сана вместе с Комори-сэнсэй!
— Почему от простой перестановки слов я уже успел разозлиться? Удивительный всё-таки японский язык, да?
— Если тебе так хочется использовать Макото-тяна, то мы ведь и так постоянно этим занимаемся как группа, разве нет? — заметила Аканэ.
— Это правда, — кивнула Комори-сэнсэй. — И потом, с барабанной установкой и настройкой ты тоже полагаешься на Мурасе-куна, так что, пожалуй, именно ты используешь его больше всех, Юрисака-сан.
— Но было бы ещё лучше, если бы я могла быть с Макото-саном не только после школы, но и во время уроков тоже!
— А как насчёт того, чтобы отбивать ритм кистью на каллиграфии, когда из музыкального кабинета доносится мелодия?
Я ляпнул первое, что пришло в голову, в шутку, но Сидзуки всерьёз задумалась.
— Тогда я смогла бы чувствовать твой ритм, Макото-сан. Хм... хотя если использовать кисть как барабанную палочку, тушь разлетится повсюду... Да и какой смысл играть вместе, если мой звук всё равно никто не услышит...
И почему она так серьёзно это обдумывает? Лучше бы каллиграфии уделяла столько же внимания.
— Но Юрисака-сан, ты ведь не ненавидишь каллиграфию? — спросила Комори-сэнсэй. — Я слышала, у тебя очень хорошие оценки, и в первом триместре ты даже была первой в классе.
Сидзуки с гордостью кивнула.
— Да. Я не хотела, чтобы люди подумали, будто я пренебрегаю каллиграфией. И потом, если я продолжу в том же духе, я надеюсь однажды услышать от учителя по каллиграфии: «Гх... Похоже, мне больше нечему тебя учить. Ступай! Теперь ты можешь с чистой совестью посвятить себя музыке!»
— Не думаю, что события в духе боевого сёнэна тут когда-нибудь произойдут...
И что это вообще было за «гх»? Что ты собиралась делать с учителем каллиграфии?
— Если тебе так хочется всё изменить, у тебя ведь есть ещё следующий год, — продолжила Комори-сэнсэй. — А если дело только в том, чтобы быть вместе с Мурасе-куном, то можно найти способ и без общих факультативов.
— Способ... без общих факультативов?..
Сидзуки пробормотала это, глубоко задумавшись.
Ринко и Аканэ смотрели на неё с беспокойством, но вскоре всё равно вернулись к более важному разговору о следующем уроке музыки вместе с Комори-сэнсэй.
Мне тоже было нечего вставить в их разговор, но в то же время серьёзность в глазах Сидзуки почему-то не давала мне покоя.
На следующий день к нам в класс пришла председатель студсовета. Уроки как раз закончились, и большинство одноклассников ещё оставались в кабинете. Я как раз убирал учебники в сумку.
— Мурасе-кун! Мурасе Макото-кун здесь?
От звука женского голоса все, кто был в классе, обернулись к задней двери.
В дверях стояла стройная школьница в очках и с короткой стрижкой, обрамлявшей лицо. По уверенной манере входить в чужой класс сразу чувствовалось, что она старше. Она быстро пересекла кабинет, причём двигалась так решительно, будто всегда прекрасно понимала, что происходит вокруг. Тут я и сообразил, что это председатель студсовета.
— А, вот ты где.
Она нашла меня и подошла ближе.
— Не мог бы ты зайти со мной в комнату студсовета? Мне нужна всего одна минута.
Улыбалась она так, что сразу было ясно: отказа она не примет.
Комната студсовета находилась рядом с классом 7, так что дошли мы до неё секунд за тридцать. Внутри она напоминала обычный класс, только вместо перегородок стояли металлические стеллажи. Несколько больших столов были сдвинуты вместе и завалены всякой всячиной — неразобранными распечатками, ноутбуками, резаками для бумаги, — а вдоль стены громоздились беспорядочные коробки. В комнате царил полный хаос.
Она провела меня в дальнюю часть, где было что-то вроде импровизированной приёмной зоны: два дивана друг напротив друга. Пока мы шли туда, я вдруг почувствовал на себе взгляды остальных членов студсовета — напряжённые, выжидающие.
— У меня к тебе просьба, Мурасе-кун.
Председатель села напротив. В её голосе чувствовалось странное давление — почти как удар кошачьей лапой.
— Ты ведь в курсе, что в следующем месяце у нас будет школьный фестиваль?
— ...Э-э, да, в курсе.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить: у нас фестиваль культуры проходит в начале ноября. Наша школа придерживалась принципа невмешательства и уважения к самостоятельности учеников, поэтому классы не обязаны были что-то готовить — всё было по желанию. Для такого человека, как я, не связанного ни с какими клубами, весь этот фестиваль всегда казался чьей-то чужой заботой.
— Мне было интересно... не хочет ли ваша группа выступить на фестивале?
— Чего?..
— Видишь ли, у нас есть традиция: на «Полуночном фестивале» выступают несколько групп. Ах да, ты, наверное, не знаешь, что такое «Полуночный фестиваль»? Наш школьный фестиваль длится два дня, а «Полуночный фестиваль» — это мероприятие в конце первого дня, только для учеников. Изначально мы хотели сделать его чем-то вроде вечеринки после завершения второго дня, но тогда не осталось бы времени на уборку, поэтому перенесли его на конец первого. Так вот, мы бы хотели, чтобы вы со своей группой выступили там.
Пока она говорила, она всё больше и больше наклонялась ко мне, а я вжимался в диван, стараясь утонуть в подушках.
— ...А разве нет других групп, которые тоже хотят выступить?
— Их уже довольно много. По-моему, заявок сейчас около двадцати?
— Двадцать...
Я и не подозревал, что в нашей школе столько групп. Может, потому что классы не обязаны ничего ставить, и все просто сбиваются в группы между собой?
— Тогда разве вам нужно специально звать именно нас?
— Вообще-то у меня есть очень важная причина, по которой я об этом прошу. Правда, история довольно длинная.
Сказав это, она, однако, с явным удовольствием пустилась в объяснения.
— Мы проводим «Полуночный фестиваль» каждый год, потому что желающих слишком много, но, если честно, с ним ужасно много мороки. Во-первых, слишком шумно! Нам приходится заранее обходить все дома рядом со школой и извиняться: «Простите за беспокойство, сегодня вечером у нас будет немного шумно, надеемся на ваше понимание только на эту одну ночь», — и кланяться. Это жутко утомительно. Обычно мы делим эту обязанность между членами комитета фестиваля и студсоветом, но и те и другие потом никогда не хотят делать это второй раз, и я их прекрасно понимаю. Во-вторых, сами участники — точнее, их количество. На «Полуночный фестиваль» у нас всего два часа, а заявилось двадцать коллективов! В прошлом году было восемнадцать! Ясно, что выступить смогут не все, а тем, кто всё-таки выйдет на сцену, достанется по пятнадцать минут. Тут они и начинают жаловаться, что времени «сыграть по-настоящему» им не хватило. И наконец, наша последняя проблема — только это между нами, ладно? — некоторые учителя тоже собрали свою группу. И беда в том, что они выбирают какие-то никому не известные, жутко нишевые песни. Большинству учеников это совсем не нравится, и, если честно, я тоже предпочла бы, чтобы они не выступали.
— Э-э... ясно...
То есть время для групп ещё больше урезалось из-за учительской группы? Это и правда выглядело серьёзной проблемой, тем более что прямо сказать учителям, что их выступление никому не по душе, было невозможно.
У студсовета, похоже, забот хватало... Хотелось даже поклониться им за старания.
Но ко мне это всё равно не имело прямого отношения.
— И какое всё это имеет отношение к тому, чтобы звать нас?
— Если вы выступите, это решит все три проблемы сразу.
В её глазах вспыхнул огонь, а голос заметно оживился.
— Во-первых, соседние дома! Когда мы говорим, что будут выступать школьные группы, люди обычно делают лица вроде: «Фу, только не это». Но если сказать, что выступит настоящая профессиональная группа, они наверняка согласятся! Во-вторых, количество участников: никого не придётся отсеивать, потому что все сами снимутся. Во-первых, из-за давления оттого, что им придётся играть на одной сцене с PNO, а во-вторых, из-за страха, что их начнут сравнивать с вами и говорить, будто именно они отнимают ваше время! Ни одна школьная группа такого давления не выдержит! И наконец, если выступите вы, это поможет и сдержать учительскую группу!
— ...А другие ученики нас потом не возненавидят за то, что мы заберём всё время?
— Да нисколько! Наоборот, к нам уже пришли сотни просьб, чтобы PNO выступили на школьном фестивале! Даже те, кто сами играет в группах, хотят вас увидеть, и все говорят, что с радостью уступят свои слоты, лишь бы послушать вас!
— О... Ну, в общем, я не могу решать это один, так что сначала обсудю с остальными.
— По-моему, это хорошо.
Ринко ответила моментально, хотя я ожидал, что она скажет что-нибудь вроде «слишком хлопотно».
— Ты уверена? Нам ведь за это не платят.
— У тебя в голове одни деньги? У тебя вообще есть хоть капля чистой и искренней любви к музыке, Мурасе-кун?
— Угх...
Я специально предупредил её об этом заранее, потому что в последнее время Ринко стала осторожнее с деньгами, но в ответ получил только выговор.
— Даже без оплаты в этом можно многое выиграть. Поэтому стоит согласиться.
— Ладно, а что именно мы выиграем?
— Мать будет меньше ворчать, если причиной походов в студию станет школьное мероприятие. Это мне на руку. И потом, неплохо было бы, если бы студсовет остался нам должен.
— Понятно...
Я даже испытал облегчение, убедившись, что Ринко по-прежнему расчётлива — пусть теперь не только в вопросах денег.
— Мне нравится! Выступление на школьном фестивале — это же так по-школьному!
У Аканэ, наоборот, от одной мысли загорелись глаза.
— Когда я была в первом классе средней школы, я выступала на фестивале со старшеклассниками. Ностальгия! Правда, в итоге я затмила нашу вокалистку, мы сильно поссорились, и группа развалилась в тот же день.
— Последняя часть, по-твоему, должна была нас воодушевить?
— А потом на фестивале во втором классе я уже не выступала, потому что за два месяца до него снова поссорилась с группой, и она тоже распалась. После этого я перестала ходить в школу.
— Всё, хватит, я уже сейчас расплачусь!
— В третьем классе я вообще не ходила в школу.
— Прекрати рассказывать! У меня от этого уже живот болит!
— Так что мне и правда не нужна оплата. Я просто хочу вернуть себе и заново прожить юность!
От её ослепительно светлой улыбки, нависшей над таким мрачным прошлым, на меня только сильнее давило.
Как ни странно, реакция Сидзуки оказалась самой спокойной и разумной.
— Думаю, выступить на школьном фестивале — хорошая идея. В прошлый раз концерт съел слишком много времени, и мы не смогли попробовать новые песни, а если у нас будет целых два часа, можно столько всего сделать.
— Два целых часа... А, точно, если выступать будем только мы... Но мне сказали, что желающих много, и мне очень не хочется, чтобы остальные затаили на нас обиду.
— Всё будет в порядке. И потом, даже если мы не согласимся, всё равно останутся группы, которым не дадут выступить, так что, наоборот, честнее будет, если не сыграет никто, кроме нас. Даже если оставить сцену только учителям, недовольные всё равно найдутся.
— Пожалуй, и правда...
И тут я вдруг кое-что понял.
— ...Погоди. А когда я вообще успел рассказать про то, что учителя тоже хотят выступать?
— А? — Сидзуки недоумённо моргнула.
— Ну да, ведь председательница отдельно просила меня никому об этом не говорить, так что я точно не мог проболтаться...
Лицо Сидзуки начало бледнеть.
— Э? П-правда? Но разве ты сам только что не говорил об этом, когда всё объяснял, Макото-сан?
— По-моему, нет. — Аканэ ответила сразу. — Он этого не говорил. Я вообще впервые об этом слышу, — невозмутимо добавила Ринко.
— Погоди... Сидзуки, ты что, уже знала, что это случится? Или, может...
— Н-н-нет-нет-нет, совсем нет! Я ничего не знаю! Я точно не уговаривала одноклассницу из студсовета донести эту идею до председательницы! И уж точно не делала это только потому, что хотела проводить с Макото-саном побольше времени в школе!
...И уж точно не выложила все подробности настолько детально...
Но серьёзно, что вообще происходит? Так это всё устроила Сидзуки? А я-то ещё думал, что всё уж слишком внезапно.
— Зачем ты это скрывала, Сидзу-тян? Это ведь не было чем-то плохим, что надо было бы от нас прятать. И потом, благодаря этому мы все сможем проводить больше времени вместе.
— Я бы тоже помогла, если бы ты просто попросила... Мне ещё многому у тебя учиться в искусстве закулисных интриг, Сидзуки.
— Нееет... Это не я! Я бы не стала делать ничего такого тайком...
Сидзуки продолжала отчаянно всё отрицать, хотя Аканэ и Ринко всё сильнее её прижимали. Почему она так упрямо не хотела признаваться?
Как бы то ни было, в школе мы и правда стали проводить вместе куда больше времени — именно так, как и хотела Сидзуки. Правда, это время уходило в основном на подготовку к фестивалю: мы готовили спортзал, настраивали звук и делали всё прочее, что с этим связано.
Это случилось в пятницу вечером, в начале октября, когда у меня было столько дел, что я едва успевал дышать.
В тот день Сидзуки ушла домой пораньше на занятия по икэбане, Аканэ и Ринко отправились в Икэбукуро искать костюмы для выступления на фестивале, а я в это время украшал ворота у входа в спортзал — вообще-то это даже не входило в мои обязанности. Когда я закончил, переобулся обратно в уличную обувь и вышел из школьного здания, было уже почти пять вечера.
Подходя к школьным воротам, я заметил машину, припаркованную у самого края стоянки: тёмно-синий кабриолет с опущенным верхом, с идеально уравновешенным, красивым до духоты кузовом. На конце капота красовалась стилизованная эмблема в виде крылатой буквы «B».
Бентли?
Что вообще делает такая роскошная машина возле нашей школы?
Но ещё больше меня поразило то, что этот синий Bentley вдруг тронулся и мягко остановился рядом со мной, а я застыл на месте. За рулём сидел пожилой мужчина в солнцезащитных очках. Его аккуратно зачёсанные белые волосы и белые усы подчёркивали резкие черты лица, на нём была небесно-голубая рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Сидел он совершенно прямо, и хотя с первого взгляда руки казались сухими, при ближайшем рассмотрении на них проступала крепкая мускулатура. В целом, несмотря на множество морщин, совсем уж старым он не выглядел.
— Заставил ждать, а? Садись.
С этими словами старик перегнулся и открыл мне дверь с пассажирской стороны.
Я обернулся и посмотрел назад. Он ведь не ко мне обращался, да? Не может же быть.
— Я к тебе, парень. Ты же Мурасе Макото-кун, верно? Я сразу понял, как только увидел.
— Э... ну да, это я, но... кто вы?
Старик не ответил. Вместо этого он снял смартфон с крепления на панели и показал мне экран.
На заставке был сам старик рядом с барабанной установкой, а рядом — молодая девушка, улыбаясь, прижималась к нему. Судя по вытянутым рукам, исчезавшим за кадром, фотографировала именно она.
Лицо было знакомым. Я сразу узнал девушку — Сидзуки.
А значит, если учесть и барабаны...
Я перевёл взгляд с телефона обратно на старика.
— Вы... дедушка Сидзуки?
Старик кивнул.
— Меня зовут Юрисака Рокуроу. Давай уже, садись.
Глубоко-синий Bentley, в который я сел, вывез меня за школьные ворота, потом на шоссе, а затем и на скоростную трассу Сюто.
Пожалуй, немного поздновато, но именно тогда я начал по-настоящему паниковать.
Разве мне ещё в начальной школе не объясняли, что нельзя садиться в машину к незнакомцам?
И мы уже на Сюто? Куда вообще этот старик меня везёт?
Меня убедила одна-единственная фотография, но ведь это ещё не доказывало, что он и правда дедушка Сидзуки, верно?
Но этот старик, представившийся Юрисакой Рокуроу, стоило ему открыть рот, говорил только о музыке...
— Сидзуки недавно впервые за долгое время мне позвонила, но всё, о чём она говорила, — это её группа. Хотя я рад, что ей весело. Ваш лайв я смотрел в интернете, и удивился, когда вы выдали Прокофьева. Девчонки на пианино и гитаре обе были хороши. А вот ты... хм. Аранжировка хорошая, но тебе ещё рано браться за такую музыку. Сидзуки тоже сыграла неплохо, но она так и не избавилась от своей привычки после филлов ослаблять бэкбит. Я заметил, что ты бессознательно пытался это прикрыть, но в итоге только сам потянул свою игру вниз. Кстати, выносливости у тебя никакой. Во время выхода на бис было видно, что ты уже едва жив. По-моему, хороший басист должен уметь поднимать барабанщика так, чтобы публика этого даже не заметила...
...И этого уже было достаточно, чтобы я окончательно поверил: да, это действительно дедушка Сидзуки.
Он всё говорил точно в цель, и оттого его слова резали особенно сильно; такие тонкости мог заметить только человек, который сам учил Сидзуки барабанам — тот самый «дедушка», к которому она относилась почти благоговейно.
Но это был другой вопрос.
— Эм... а куда именно мы едем?
Я сумел вклинить свой вопрос в паузу между его речами.
— В Мэгуро. Уже почти приехали.
Машина съехала со скоростной трассы.
Вернувшись на обычную дорогу, мы свернули в боковую улочку, а ещё через несколько минут остановились перед большим особняком.
Район был дорогой, и вокруг почти никого не было. По обе стороны улицы, поднимающейся в горку, стояли большие изящные дома с просторными частными участками. Кажется, мы были уже где-то недалеко от Дайканъямы, но здесь, несмотря на это, было удивительно тихо.
Рокуроу-сан нажал кнопку на пульте, и ставни гаража поднялись. Он загнал машину внутрь.
— Я построил это укромное местечко для Сидзуки, но мы здесь бываем не так уж часто, так что извини, если тут немного не прибрано. Впрочем, никого не должно быть, так что можно не осторожничать.
Он сказал это так буднично, будто речь шла о сущем пустяке. Построить такой роскошный особняк специально для внучки — и при этом даже пользоваться им не регулярно? Насколько же этот человек богат?
Хотя нет, постойте. Самое безумное во всей этой ситуации, наверное, всё-таки я — человек, который покорно идёт за этим стариком, куда бы тот ни позвал.
Пока что я точно знал только одно: дедушка Сидзуки души в ней не чает. А вот чего он хотел от меня — зачем вообще привёз сюда, — я не понимал, и не мог быть уверен, что у него нет на меня каких-то совсем не безобидных планов.
Хотя отрицать, что и сам в этом виноват, я не мог: любопытство взяло верх, и я добровольно сел в этот Bentley.
Но уж раз зашёл так далеко, возвращаться сейчас было бы просто глупо, так что я последовал за Рокуроу-саном внутрь.
Я уже примерно представлял, насколько роскошным и просторным окажется особняк, так что сам интерьер меня не слишком удивил. Чего я совсем не ожидал, так это того, что произошло дальше: Рокуроу-сан повёл меня в подвал, включил свет — и от увиденного я лишился дара речи.
С одной стороны помещения тянулась барная стойка с высокими стульями, а по центру были расставлены шесть стеклянных столиков. Потолок был заметно выше обычного, под ним висел вентилятор, а в самом дальнем конце находилась слегка приподнятая сцена, на которой стояли барабанная установка и рояль.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...