Поговорив еще немного и успокоив мать, Цзиньцы под руку повел её к дому.
Отец, катя велосипед следом, вскоре отстал и куда-то исчез.
Вернувшись в дом, мать усадила Цзиньцы, а сама тотчас принялась за уборку на кухне: чистить очаг, мыть котлы и посуду.
Они с мужем жили в уезде, возвращаясь в деревню лишь раз в месяц. Обычно они просто прибирались, выпалывали сорняки и уезжали, не оставаясь на ночь. Еду привозили с собой из города уже готовую.
Сейчас на кухне повсюду лежал слой пыли, но мать принялась за дело с завидной прытью.
Цзиньцы вообще-то планировал отвезти родителей пообедать в поселок, но, видя, с каким воодушевлением мать взялась за хозяйство, оставил эту затею.
— Матушка, я помогу, — Цзиньцы засучил рукава и шагнул на кухню. Сколько бы Чуньхуа ни отговаривала его, он настойчиво забрал у неё щетку и, присев на корточки, принялся оттирать чугунный котел.
Чуньхуа не смогла ему отказать. Улыбаясь, она подала средство для мытья, и они принялись за работу: сын чистил котел, мать отмывала плиту.
Когда посуда и вся кухня засияли чистотой, как раз вернулся отец. Он приехал на велосипеде, везя с собой упитанную курицу и кое-какие морепродукты.
Увидев, что сын вышел его встречать, Цзяньго неловко заговорил:
— Уже полдень. Мы с твоей матерью так торопились из уезда, что забыли купить продукты. Вот, зашел к старосте, купил у него несушку. К нему как раз сын с утра из поселка вернулся, привез морепродуктов и ребер. Перекусим чем бог послал?
Цзяньго говорил осторожно. Почти все заработанные деньги он ежемесячно переводил сыну, а сам с женой жил в крайней нужде. Таких роскошных блюд они никогда себе не покупали.
Сердце его обливалось кровью, когда он отдавал последние копейки за эти покупки, но еще больше он боялся, что сын побрезгует угощением. Весь последний месяц его терзала одна мысль.
Некоторое время назад, переводя деньги Цзиньцы, он обнаружил, что на его собственном счету прибавилось более ста тысяч юаней. Проверка показала – перевод от сына.
Он не обрадовался, напротив – лишился сна. Боялся, не «похоронные» ли это деньги из-за какой-нибудь беды, или, что еще хуже, не хочет ли сын таким образом откупиться и навсегда разорвать с ними связь.
Когда Чуньхуа спрашивала его, он отвечал туманно, не желая пугать её своими догадками.
Лишь вчера, когда на завод позвонили из деревни и сказали, что Цзиньцы вернулся, да еще на шикарной машине и под охраной вооруженных людей, камень наконец свалился с его души.
Он тут же одолжил велосипед у бригадира и, прихватив ничего не понимающую жену, помчался домой, по пути сбивчиво пересказывая ей свои страхи и новость о возвращении сына.
Цзиньцы принял из рук отца курицу и пакеты с едой, добродушно улыбнувшись:
— Такие деликатесы другие только на Новый год едят, как тут можно капризничать?
С этими словами он направился к кухне, но мать тут же перехватила ношу.
Сына решительно выставили в гостиную и заставили смирно ждать обеда.
Через полчаса стол ломился от горячих блюд.
Едва они сели, Чуньхуа первым делом положила Цзиньцы в миску крупную куриную ножку. Вторую отдала мужу, а себе взяла крылышко.
Цзиньцы не стал разыгрывать сцены с вежливыми отказами и с аппетитом откусил кусок. Сочное мясо так и таяло во рту.
— Вкусно? — Сюй Чуньхуа с надеждой заглядывала сыну в лицо.
Цзиньцы не ответил – он жевал с таким видом, будто не мог оторваться ни на секунду.
Видя это, Чуньхуа расцвела в улыбке:
— Ешь медленнее, не подавись.
Цзяньго сидел рядом, забыв про свои палочки, и не сводил глаз с любимого сына.
Услышав слова жены, он поддакнул:
— После обеда съезжу в уезд, куплю еще чего-нибудь вкусного, пусть мать приготовит. У неё рука легкая, готовит куда лучше заводских поваров. Раньше в Ся соседи вечно к нам напрашивались пообедать.
С каждым куском еда казалась Цзиньцы всё вкуснее.
Может, дело было в том, что это тело выросло на кухне провинции Минь и вкус родных мест был впечатан в подкорку. А может, в том, что за годы в США он по горло сыт был черствым хлебом, стейками с кровью и приторными бургерами.
Сейчас эта горячая куриная ножка казалась ему ароматнее любых изысков, которые готовили дворцовые повара в его прошлой жизни, когда он был императором.
Прикончив ножку, он замедлил темп и, встретив ожидающий взгляд матери, искренне похвалил:
— Матушка, у тебя золотые руки. В Чайна-тауне в Америке даже в ресторанах так вкусно не готовят.
От этих слов Чуньхуа засияла так, что глаза превратились в щелочки. Но за улыбкой быстро пришли слезы:
— Буду теперь каждый день тебе готовить, ни разу не повторюсь. Ты ведь в этой Америке настрадался, небось? Слыхала я, заморские дьяволы наших людей из страны Янь вечно обижают...
Цзиньцы отложил палочки, достал из кармана салфетку и утер ей слезы, принимаясь неспешно рассказывать о жизни за границей.
— Не волнуйся, матушка. Там я познакомился с дядей Чэнем из Чайна-тауна, он мне очень помогал. И профессора в университете меня ценили, так что в обиду я себя не давал.
Он выбирал только легкие и забавные истории: рассказывал, как празднуют Новый год в китайском квартале, делился курьезами из лабораторий...
За обедом они просидели добрых два часа. Цзиньцы говорил мягко и вкрадчиво, а Цзяньго с Чуньхуа слушали затаив дыхание.
Они то и дело вставляли вопросы:
— Холодно ли там зимой?
— Привык ли ты к их еде? — Отчужденность, витавшая в воздухе, постепенно таяла в парах горячих блюд, и барьер между «близкими незнакомцами» заметно истончился.
Вечером Цзиньцы не пустил отца в магазин. Вместо этого он отвез родителей в лучший ресторан уезда, где заказал целый стол яств.
После ужина они зашли в их съемную комнатушку. Тесная каморка в дюжину квадратных метров вмещала лишь кровать да шкаф, даже приличного стола не было. Готовить приходилось на общей кухне этажом ниже.
Цзиньцы стало не по себе. На следующее утро он первым делом отправился искать жилье поблизости от завода. Быстро присмотрев двухкомнатную квартиру с собственной кухней, он тут же подписал договор, внес плату и нанял грузчиков. К обеду все нехитрые пожитки родителей уже были на новом месте.
Следующие несколько дней прошли в заботах. Цзиньцы водил родителей по центральному универмагу уезда, обустраивая их быт.
Он купил мягкий диван, новый гардероб, справил Чуньхуа несколько приличных блузок, а отцу – новенький велосипед марки «Вечность» и часы «Шанхай».
Для матери он также выбрал золотые серьги, цепочку и пару нефритовых браслетов.
Видя, как родители то и дело замирают с немым вопросом на лицах, Цзиньцы отвел их в банк и показал баланс своей карты «Великая стена», добавив, что в Сянгане у него еще немало активов.
Супруги, которые еще подростками отважились сбежать в Ся, кое-что в жизни повидали и не были закостенелыми людьми.
Их сын – дипломированный специалист, вернувшийся из-за границы! Тот самый университет Хар, который входит во все мировые списки.
К тому же личная охрана и те огромные деньги на счету окончательно их успокоили. Они с радостью приняли подарки.
Ночью, лежа на мягкой постели в новой квартире, Чуньхуа и Цзяньго всё еще не верили своему счастью. За эти три дня произошло слишком много.
Сын вернулся, простил их, купил жилье и мебель.
Цзяньго сегодня днем, когда поехал на завод на новом велосипеде и с часами на руке раздавать долги коллегам, выглядел настоящим триумфатором. В глазах сослуживцев плескалась такая зависть, что в ней можно было утонуть.
Рабочие давно знали, что у Цзяньго сын учится за границей, и многие из них были его кредиторами.
Те, кто ссужал ему деньги, порядком занервничали несколько дней назад, когда увидели, как Цзяньго в спешке одолжил велосипед и умчался домой. Боялись, что долги плакали. Теперь же, глядя на его цветущий вид, все облегченно выдохнули.
Когда Цзяньго начал возвращать долги, выплачивая проценты вдвое выше банковских, да еще раздавать в благодарность дорогие сигареты и вино, коллеги не скупились на добрые слова.
Конечно, пошли расспросы о Цзиньцы – нельзя ли, мол, и их детей куда-нибудь пристроить.
Цзяньго поводьев не отпускал. Говорил, что сын работает в Сянгане, дело только начинается, но как только встанет на ноги – своих не забудет.
Прошло шесть дней. Едва забрезжил рассвет, Цзиньцы вместе с родителями отправился в деревню Цзян.
У самого въезда он оторопел: обычно тихая деревня гудела от стука молотков. Повсюду кипела работа.
Возле многих домов из сырцового кирпича высились груды синего кирпича и мешки с цементом, сновали мастера, латая крыши.
Некоторые и вовсе сровняли старые лачуги с землей, и в утреннем свете ярко белели новые фундаменты. Деревня гудела как праздничная ярмарка, в воздухе витал дух перемен и радости.
Завидев Цзиньцы и его спутников, сородичи бросали инструменты и бежали навстречу, сияя улыбками:
— А-Цзы вернулся! Наконец-то мы тебя дождались!
— Если б не ты, где б мы взяли денег на ремонт!
Цзиньцы некоторое время слушал их гомон и вскоре понял: несколько дней назад староста Цзян Дахай собрал крепких мужчин и съездил в уезд. Там он снял со счета деревни деньги и распределил их между всеми, кто в свое время скидывался юноше на учебу.
И получили сородичи сумму в десять раз большую, чем давали когда-то!
После стольких лет нужды, ощутив в руках реальные деньги, люди не стали медлить.
Кто-то сразу нанял строителей, кто-то заслал сватов к невестам, а несколько парней, засидевшихся в холостяках, уже спешно назначали даты свадеб.
Пока они переговаривались, со стороны управы поспешно подошел Цзян Дахай с телефонной книгой в руках. Увидев Цзиньцы, он расплылся в улыбке, отчего лицо его покрылось сетью морщинок:
— Цзяньго, Чуньхуа? Какое совпадение! Я как раз собирался звонить тебе на завод, звать на свадьбу Цзян У, а вы сами приехали!
Говоря это, Дахай невзначай скользнул взглядом по велосипеду «Вечность», часам на запястье Цзяньго и изящному браслету на руке Чуньхуа. В его глазах отразилось искреннее удовлетворение. Погладив подбородок, он обратился к Цзиньцы:
— А-Цзы, может, ты сегодня и побудешь свадебным свидетелем? Ты у нас самый выдающийся человек в деревне, за границей бывал. Для Цзян У и его невесты это будет огромная честь!
Цзяньго опешил:
— Когда мы уезжали несколько дней назад, про свадьбу и речи не было. Что за спешка?
— Да ведь А-Цзы деньги перевел! — Дахай рассмеялся, поясняя. — Цзян У три года с Хуан Цю-эр из соседней деревни встречался. Те требовали такой выкуп, что свадьба всё не клеилась. А как деньги получили, У-эр сразу к ним заслал сватов, те и смягчились. Посмотрели по календарю – сегодня день добрый, для брака в самый раз, вот и затеяли всё по-быстрому.
Цзиньцы на мгновение замолчал. Глядя на это воодушевление и слушая старосту, он всё отчетливее понимал, каким ничтожеством был прежний владелец тела.
Если память ему не изменяла, именно Цзян У был в числе тех, кого тот подонок первым делом продал бы на подпольную фабрику...
Цзяньго неловко почесал затылок:
— Всё так внезапно, мы и подарков никаких не привезли.
Он уже хотел было предложить сыну вернуться в уезд за гостинцами.
Дахай остановил его, указывая на свежевырытый фундамент неподалеку:
— Смотри, вон там будет новый дом У-эра и Цю-эр. Каменный, с двором. Всё это благодаря А-Цзы. То, что вы пришли – уже лучший подарок!
Цзиньцы пришел в себя и, подхватив тему, вежливо отклонил предложение стать свидетелем:
— Это всё заслуга старшего брата У и дяди Пэна, они это заслужили своим трудом. Дядя Дахай, не смущайте меня так.
— ...А свидетелем я быть не могу. Вы – глава рода, по обычаю вам и вести церемонию. Как я, мальчишка, могу занимать ваше место?
Видя, что Дахай хочет возразить, Цзиньцы сменил тему:
— Кстати, а как поедете за невестой? На велосипедах?
Дахай вздохнул:
— В деревне еще не успели обзавестись общим транспортом. Пришлось, наступив на горло гордости, одолжить старый велосипед у деревни Хуан.
Он покосился на блестящий велосипед Цзяньго.
Цзиньцы спросил:
— Еще не выехали? На какое время назначено?
— Рассчитали так: в три тридцать выезд, до пяти привезти невесту. Сейчас еще и восьми нет.
Цзиньцы понял, что времени предостаточно:
— Одалживать транспорт у той деревни, откуда берете невесту – дело никуда не годное! Наша деревня Цзян берет жену, нельзя давать повод им думать, что мы бедные.
— ...Товарищи, которые меня сопровождали, еще в Цюаньши. Я сейчас позвоню, пусть приедут на машинах, устроим брату У достойный выезд!
Дахай засомневался:
— Удобно ли это? Не доставим людям хлопот?
— Не беспокойтесь, мы с ними в хороших отношениях. Их задача – оберегать меня и помогать в делах. Отвезти невесту – пустяк, они с радостью помогут.
Цзиньцы достал мобильник, но, сколько ни тыкал в кнопки, связи не было. Присмотревшись, он понял: сигнала нет.
Почесав голову, он вспомнил: на дворе 1988 год. Громоздкие аппараты только начали проникать из Сянгана в провинцию Юэ и столицу. В провинции Минь сигнал ловил только в центре, а в глухих деревнях Цюаньши связи и в помине не было.
Пришлось идти в управу к стационарному телефону.
Когда звонок раздался в гостинице Цюаньши, Ван Кан и остальные уже собирали вещи, готовясь съехать и перебраться поближе к уезду, чтобы завтра забрать Цзиньцы в Пэнчэн.
Администратор постучал к ним, сказав, что их просит к телефону господин Цзян Цзиньцы.
Выслушав просьбу, Ван Кан рассмеялся:
— Не беспокойтесь, господин Цзян. Мы сейчас же всё подготовим. К обеду будем в деревне Цзян!
Около часа дня в деревню въехали три черных седана. Капоты были украшены пышными красными лентами. Несмотря на пыль проселочных дорог, выглядели они внушительно.
Приятным сюрпризом стало то, что Ван Кан пригласил фотографа. Тот шел следом с камерой наперевес, пообещав запечатлеть торжество для истории.
Цзян У, суетившийся дома, услышал от соседей, что Цзиньцы пригнал машины, на которых приехал сам, чтобы сделать их свадебным кортежем.
Бросив все дела, он выскочил наружу. Увидев блестящие кузова, он в восторге замахал руками, потирая ладони:
— За всю жизнь в такой красоте не сидел!
А когда узнал про фотографа, улыбка его стала шире лица.
Он не забыл, как недавно ходил к семье Хуан договариваться о свадьбе. Из-за того, что в деревне не было своего транспорта, родня невесты смотрела на него с нескрываемым пренебрежением. Теперь-то он заставит их прикусить языки.
В три тридцать кортеж тронулся. В первой машине, сияя от счастья, восседал Цзян У в новенькой дакроновой рубашке. Следом в двух машинах ехали сородичи.
Замыкали шествие два велосипеда с красными лентами, один из которых – тот самый, одолженный у деревни Хуан, – теперь выглядел жалким прицепом.
Когда колонна въехала в деревню Хуан, там поднялся невообразимый переполох. Жители высыпали на улицу, детвора облепила заборы, вопя во все горло.
— Это за девчонкой Цю-эр приехали? На машинах! Вот это шик! Откуда такой богатый зять взялся?
— Да это же Цзян У из деревни Цзян! Кто б мог подумать, что он так развернулся!
Родители Хуан до последнего не верили, что за их дочерью пришлют авто. Сама Хуан Цю-эр сидела в комнате, потерянно глядя в зеркало.
Лишь когда машины замерли у их ворот, старики остолбенели.
Цзян У, гордо выпрямив спину, вышел из салона. Родня невесты, собиравшаяся по традиции требовать выкуп у дверей, от изумления забыла все заготовки.
Они просто смотрели, как жених кивнул родителям и подхватил на руки Цю-эр в красной ватной куртке, унося её в машину.
Только когда кортеж скрылся из виду, жители деревни Хуан зашумели:
— Оказывается, Цю-эр-то за большого человека идет! А мы думали – голытьба!
— Говорили же, в их деревне даже общей колымаги нет. Тот малый, Хуан Мин, всё пороги старосте обивал, чтоб наш велосипед выпросить.
— Да вы ничего не знаете! Слыхал я, в деревне Цзян парень из-за границы вернулся, ученый. Большой мастер!
— Ну, тот ученый, а Цзян У тут при чем?
— Эх, недотепы. Моя золовка замужем в той деревне. Говорит, когда этот парень уезжал учиться, вся деревня последнее продавала, чтоб его выучить. И всё это время ему деньги слали. Теперь он разбогател и всё вернул сородичам сторицей. Цзян У – один из них!
— Ох... зря я дочке запретила с тем парнем из Цзян встречаться...
Свадьба гремела на всю округу. Во дворе Цзян накрыли больше десяти столов. На каждом – курица, рыба, бутылочная водка.
Молодые в обновках обходили столы, кланяясь гостям, и улыбки не сходили с их лиц.
Цзиньцы тоже не оставили в покое – сородичи наперебой предлагали ему выпить. Лицо его раскраснелось. Старики рода сжимали его ладони, приговаривая:
— А-Цзы, мы знали, что ты парень с совестью, не забудешь своих! Ох и натерпелись мы тут за эти годы...
Слушая, как захмелевшие старшие изливают душу, Цзиньцы терпеливо принимал чарку за чаркой, находя для каждого доброе слово.
Поздно вечером, проводив сватов из деревни Хуан, Цзиньцы отвел старосту в сторону:
— Дядя Дахай, завтра в полдень мне нужно возвращаться в Пэнчэн. Там дел невпроворот.
— ...Те пятеро парней, что поедут со мной работать, – вы их выбрали? Хочу дать им пару наставлений.
Дахай замялся, сначала попытался уговорить гостя остаться еще на несколько дней.
Цзиньцы вежливо отказался:
— С Пэнчэном всё оговорено, да и товарища Кана и его людей нельзя вечно в провинции Минь задерживать.
Поняв, что дело срочное, Дахай вздохнул:
— Пятерых отобрали. Цзян У тоже в списке, но он только женился... Боюсь, не захочет Цю-эр оставлять.
Цзиньцы усмехнулся:
— Не волнуйтесь. Им не завтра выезжать. Пусть пока просто покажутся мне.
— ...В течение двух недель пусть приедут в Пэнчэн на автобусе. Перед выездом пусть позвонят, я подготовлю жилье. Как обживутся, брат У сможет и жену к себе забрать.
Дахай успокоился и тут же кликнул парней.
Это были крепкие, смышленые ребята. Цзян У был среди них.
Парни поначалу робели. Цзиньцы немного расспросил их о жизни, рассказал про Пэнчэн, подбодрил и велел отдыхать.
На следующее утро у въезда в деревню собрались все: родители, старейшины, молодежь. Провожали всей общиной.
Чуньхуа крепко держала сына за руку:
— В Пэнчэне ешь досыта, не перетруждайся. Будет время – звони домой.
Цзяньго похлопал его по плечу. Глаза его покраснели, он не нашел слов, но вся его любовь и тревога читались во взгляде.
Цзиньцы, сидя в машине, махал им рукой через стекло, пока фигуры родителей и сородичей не превратились в крохотные точки.
Деревня уходила назад. Трава на межах, старые акации у дороги, строящиеся дома – всё постепенно исчезало из виду. Но на душе у него было спокойно.
Эта поездка не только разрушила двадцатилетний лед в отношениях с родителями. Видя, как деревня оживает на его деньги, он почувствовал, как тяжкий груз свалился с его плеч.
Был, правда, один секрет. План по переселению всей деревни в Пэнчэн он так никому и не раскрыл.
Не из желания обмануть, просто время еще не пришло.
Участки в Пэнчэне только выделили, земля еще не выровнена, не говоря уже о домах и цехах.
Цзиньцы всё рассчитал: когда построят жилье и наладят производственные линии, тогда он и заговорит с сородичами. Чтобы люди переехали и сразу вышли на рабочие места. Так им будет легче привыкнуть к новой жизни.
Захотят ли они покинуть родные места? Цзиньцы знал ответ.
Жители этих краев испокон веков жили между горами и морем, в их крови живет жажда приключений и стойкость. Они не побоялись бы перебраться в Пэнчэн. Раньше люди из этих мест целыми деревнями уходили нелегально за океан в поисках лучшей доли. А тут – всего лишь другой город в своей стране.
Что до тоски по родине, о которой так любят говорить... ведь тоскуют обычно по родным и друзьям. Если перевезти всё селение целиком, если соседи останутся теми же, о какой тоске может идти речь?
А в Пэнчэне он возведет точную копию родового храма и с почестями перенесет туда таблички предков.
На праздники поминовения они будут вместе возвращаться сюда, к могилам отцов. Так и люди заживут богато, и корни рода Цзян не будут забыты. Лучшего и желать нельзя.

Комментарии

Загрузка...