Последний император умер более ста лет назад.
Потомки говорили, что само Небо пожелало покончить с династией, утратившей Путь. За пределами застав варвары, исповедовавшие шаманскую веру, устремились к Великой стене. Внутри застав в десятом месяце на Хэнань обрушились сильные снегопады, а Хубэй опустошили полчища саранчи. Непомерные подати и повинности, повсеместные бедствия и голод. Люди обменивались детьми, чтобы съесть их, и раскалывали кости мертвецов, чтобы развести огонь и приготовить пищу. Мужья продавали жён, отцы бросали детей. На всё это невозможно было смотреть без содрогания.
В эти страшные времена и появился герой —
Гневный ван воспылал яростью — и содрогнулась Поднебесная!
Как говорится:
Ненавистен нам слепой тиран Чжоу — повсюду смута, скверна.Против деспотии Цинь вновь вспыхнет пламя бедствий.Встанем меж Небом и землёй, поднимем сабли и копья.В новом мире больше не будет умерших от голода.
Повстанческое войско, составленное из героев мира боевых искусств, взяло столицу. Теперь ему предстояло столкнуться с могучими варварами-шаманистами, а также с последней железной конницей Великой стены под предводительством великого полководца Ю Чанбо.
В великой битве у заставы Хунся погибли сразу три выдающиеся фигуры: Гневный ван, предводитель варваров и Ю Чанбо. Последователи шаманской веры отступили за пределы застав, повстанческая армия осталась без главы, военачальники поделили земли между собой. Школы боевых искусств то подчинялись друг другу, то заключали союзы и вступали в противоборство. С тех пор повсюду возникали самостоятельные владения, и на земле Шэньчжоу больше не было ни одной правящей династии.
Десять лет спустя последний военачальник, Цзо Лянби, погиб на горе Дяньцан, окружённый войсками четырёх Великих домов.
Ещё через двадцать лет глава школы Цинчэн Гу Ланъя призвал Девять великих домов собраться на Куньлуньский совет и установить законы цзянху. Против всякого, кто нарушит их, все герои должны были выступить сообща и уничтожить его.
Отныне мир боевых искусств уже не ограничивался самим собой. Им стала вся Поднебесная.
Осень шестьдесят седьмого года Куньлуня. Восьмой месяц.
В ту ночь, когда родился Мин Бусян, его отец, готовивший горячую воду, нечаянно опрокинул ногой котёл с маслом.
Как назло, в масло попала искра. Дом был крыт соломой, а накануне прошёл дождь, и внутри громоздились только что убранные с поля рисовые стебли. Языки пламени в одно мгновение преградили путь к двери. Перепуганная повитуха, даже не перерезав пуповину, выдернула младенца из материнской утробы вместе с плацентой, прижала его к груди и полезла в окно спасаться. Но женщина была тучной: едва протиснув наружу верхнюю половину тела, она застряла и больше не могла пошевелиться. Родители Мин Бусяна не только лишились возможности выбраться из дома — повитуха вдобавок загородила единственное отверстие, через которое поступал воздух. Оба надышались густым дымом и потеряли сознание.
Огонь распространялся с невероятной быстротой. Из щелей в дверях вырывались языки пламени и клубы дыма. Повитуха громко звала на помощь, но младенец выскользнул у неё из рук и с силой ударился о раскисшую землю под окном. Услышав крики, сбежались деревенские жители. Одни бросились за водой, другие — несколько крепких мужчин — ухватились за повитуху и принялись тянуть. Однако застряла она так основательно, что не сдвинулась даже на волосок. Женщина рыдала и кричала так истошно, что кровь стыла в жилах. Внезапно она забилась в судорогах, глаза её закатились, а изо рта пошла пена. Двое мужчин, объединив усилия, наконец вытащили повитуху из окна. Но кто мог знать, что до той поры огонь внутри домика тлел без притока воздуха? Едва освободилось единственное отверстие и внутрь хлынул воздух, вся хижина с грохотом вспыхнула. Испуганные люди вновь взглянули на повитуху. Верхняя половина её тела выглядела невредимой, зато всё ниже пояса обуглилось и прожарилось до готовности, источая запах жареного мяса.
При виде этого страшного зрелища жителей, прибежавших тушить пожар, вырвало. Ещё три месяца после случившегося половину деревни тошнило от одного запаха свиного жира.
Посреди всеобщей суматохи крепкая молодая женщина подняла младенца с грязной земли и унесла его подальше от места трагедии.
Эта маленькая деревня находилась в пределах Дэнфэна, в Чжэнчжоу, и подчинялась непосредственно Шаолиню. Два дня спустя туда прибыл шаолиньский монах-надзиратель Ляосинь. Осмотрев место происшествия, он невольно нахмурился. Столь необычный пожар, а в особенности ужасная гибель повитухи, были поистине редким случаем.
Деревенские говорили, что ребёнок, едва появившись на свет, навлёк смерть на родителей и повитуху. Считая его вестником бедствий, никто не осмеливался приютить младенца. Наставник чань Ляосинь взял ребёнка на руки. Взгляд его был неподвижным, лишённым живости, свойственной обычным младенцам. Развернув пелёнки, монах обнаружил на затылке большой кровоподтёк. Расспросив жителей, он узнал, что повитуха выронила ребёнка, и принялся выяснять подробности. Оказалось, ухаживать за младенцем было на редкость легко: он почти не плакал и не капризничал, ел, когда его кормили, и исправно справлял нужду. Родители его умерли, фамилия была Мин, а имени дать ему ещё не успели.
Опасаясь, что ребёнок страдает каким-нибудь скрытым недугом, Ляосинь не решился отдать его на воспитание чужим людям. Он забрал младенца в монастырь и доложил обо всём наставнику чань Цзюэцзяню, настоятелю Зала правильного деяния. Тот лишь сказал:
— Раз уж вас свела судьба, прими его. Имя ему дали?
— С рождения он несёт бедствия. Возможно, таковы плоды прежней кармы. А раз имя его неизвестно, пусть будет Бусян — Неизвестный, — ответил Ляосинь.
Поначалу Ляосинь нашёл в Городе Будды семью, где Мин Бусяна могла кормить грудью кормилица. Даже проголодавшись, мальчик не плакал. Удивлённая кормилица несколько раз ущипнула его: он слегка забился, но тут же затих. Тогда она пощекотала соломинкой уголок его глаза. Из глаз потекли слёзы, однако ребёнок не издал ни звука. Лишь после этого кормилица дала ему грудь. Когда Ляосинь пришёл проведать мальчика, она сказала, что ребёнок, должно быть, слабоумен и толку от него, когда вырастет, не будет. Ляосинь только дал ей серебра и наказал как следует заботиться о нём.
После Куньлуньского совета на смену прежней императорской династии пришли девять великих школ, получивших общее название — Девять великих домов. Они поделили между собой Поднебесную. Одно из принятых ими постановлений гласило: «Кто самовольно объявит себя императором, против того выступит вся Поднебесная». С тех пор в мире не стало ни императора, ни государственных управ. Каждый из Девяти великих домов установил собственные правила и законы, а также подчинил себе множество средних и малых школ. Те управляли вверенными им землями, заменив надзор прежних государственных учреждений и управ, и в то же время обладали знанием местных обычаев и влиянием, подобно местной знати. Казалось, мир вернулся на тысячу с лишним лет назад, в эпоху Вёсен и Осеней и Сражающихся царств. Девять великих домов стали словно девятью удельными правителями, возглавлявшими множество меньших правителей и сообща поддерживавшими порядок на землях внутри застав.
Ляосинь был шаолиньским монахом-надзирателем. Согласно порядкам Шаолиня, во всех подчинённых ему школах и монастырях находились монахи, ведавшие делами управления. В обязанности монахов-надзирателей входило следить за всеми нарушениями закона на подведомственной территории и задерживать преступников. Ляосиню по долгу службы часто приходилось уезжать далеко от дома. Как только Мин Бусяна отлучили от груди, на время своих отлучек он стал оставлять мальчика на попечение жившего по соседству монаха Ляосюя.
Первые два года, как ни старался Ляосинь учить ребёнка говорить, Мин Бусян не произнёс ни слова. Монах одно время подозревал, что мальчик немой, и невольно задумывался, не права ли была кормилица, называя его слабоумным.
На четвёртом году однажды утром Ляосинь читал положенные молитвословия. Дойдя до седьмого раздела «Алмазной сутры» — «Нет ни достижения, ни проповеди», — он перевёл дух и собрался читать дальше, когда сидевший рядом и слушавший его Мин Бусян вдруг заговорил, продолжив чтение:
— Субхути! Как ты думаешь? Обрёл ли Татхагата ануттара-самьяк-самбодхи — непревзойдённое совершенное пробуждение? Проповедовал ли Татхагата какую-либо Дхарму...
Так Мин Бусян наизусть прочитал весь отрывок. Закончив, он широко раскрытыми глазами уставился на Ляосиня, словно ожидая его реакции.
С тех пор можно было считать, что Мин Бусян научился говорить.
Ляосинь был поражён и обрадован. Он принадлежал к истинным монахам: в отличие от мирских монахов, он был подвижником, искренне соблюдавшим обеты. Уверившись, что мальчика связывает с Буддой особая предрасположенность, Ляосинь доложил об этом удивительном случае Цзюэцзяню.
— Неужели такое действительно было? — нахмурившись, спросил Цзюэцзянь.
— Разве я осмелился бы Вас обманывать?
— Если твоему приёмному сыну суждено идти путём Будды, то ему, конечно, следует приобщиться к Дхарме и вступить в монастырь, чтобы совершенствоваться. Это ты хотел сказать?
Ляосинь уловил скрытый смысл слов настоятеля, покраснел и поспешно ответил:
— Если Вы не верите, я могу привести Сяна.
Цзюэцзянь махнул рукой:
— Не нужно. Ты усерден и трудолюбив, я и без того намеревался принять тебя на службу в Зал. Незачем принуждать к чему-либо твоего приёмного сына. Он ещё ребёнок. Пусть следует собственной природе.
До того Ляосинь служил монахом-надзирателем за пределами Шаолиньского монастыря, занимаясь нарушениями закона на местах. Поступить на службу в один из Залов означало войти в состав Четырёх дворов и Восьми залов, подчиняться непосредственно центральному управлению и ведать делами самого Шаолиня. Ляосинь по-прежнему оставался бы монахом-надзирателем, однако его полномочия существенно менялись. Он не только получал право поселиться в самом Шаолиньском монастыре — после смерти его прах мог быть упокоен и почитаем в Шаолине. Многие монахи грезили о том, чтобы получить место в одном из Залов. Особенно усердно стремились к этому истинные монахи: все они считали такую службу великой честью.
Ляосинь понял, что настоятель неверно истолковал его намерения. Вздохнув, он не стал оправдываться и вместе с Мин Бусяном переселился в пустовавшее двухкомнатное жилище на территории Шаолиньского монастыря. Там имелась общая комната, служившая одновременно молельней для утреннего и вечернего чтения сутр и помещением для приёма гостей. Хотя она была невелика, в ней помещались два стула, чайный столик и несколько книжных шкафов.
С той поры Ляосинь исполнял свои служебные обязанности в Зале правильного деяния.
Мин Бусян уже умел говорить, но открывал рот крайне редко. Ляосинь заметил, что большую часть времени мальчик наблюдал. Наблюдал за ним самим, за тем, как он беседовал с другими монахами, или за разговорами монахов между собой. Помимо этого, мальчик слушал: вечерний барабан и утренний колокол, чтение сутр по утрам и вечерам — он слушал всё. Опасаясь, что ребёнок скучает, Ляосинь нарочно покупал ему игрушки, когда выходил за пределы монастыря. Однако воздушные змеи, китайские йо-йо, головоломки из девяти колец или погремушки-барабанчики — чем бы ни занимался Мин Бусян, он скорее вертел вещи в руках, чем играл с ними в своё удовольствие. Ляосинь никак не мог понять, умён этот ребёнок или глуп.
Когда мальчику исполнилось семь лет, он однажды, как обычно, молча прослушал утреннее чтение Ляосиня и вдруг спросил:
— Что означает: «Все воспринимаемые формы обманчивы»?
Ляосинь пришёл в необычайное волнение. С тех пор как Мин Бусяну исполнилось четыре года, он твёрдо верил, что мальчику суждено идти путём Будды. И вот спустя три года тот впервые задал вопрос, да ещё о строке из «Алмазной сутры»! Ляосинь был счастлив, но в то же время трепетал от ответственности: он боялся не суметь объяснить самое главное и тем самым сбить Мин Бусяна с пути духовного совершенствования. Поэтому, прежде чем ответить, он тщательно обдумал свои слова.
— Чтобы понять эту фразу, прежде всего нужно уяснить, что такое «форма», — сказал Ляосинь. — Формы — это всё, что видят наши глаза, что обоняет нос, что слышат уши, что различает язык, чего касается тело и что мыслит ум. Все внешние проявления мира — это формы.
— Все внешние проявления мира?
Задавая вопрос, Мин Бусян не выглядел озадаченным. Лишь спустя некоторое время он словно «выдавливал» из себя выражение недоумения. Ляосинь привык к этому: эмоции мальчика неизменно запаздывали, а выражения его лица были неестественными, словно неумелое подражание.
— Именно так, — продолжил Ляосинь. — Всё, что ты воспринимаешь, не является подлинным. Оно иллюзорно, обманчиво. Но понятие формы включает и кое-что другое. Твои привязанности, твои мысли — всё это тоже формы. Например...
Ляосинь взял деревянную колотушку, которой пользовался во время чтения сутр, и спросил:
— Эта колотушка твёрдая или мягкая?
— Твёрдая.
Ляосинь зажал колотушку между ладонями и незаметно применил силу техники Ладоней великой праджни. Под чудовищным давлением дерево промялось, приняв форму ложки для риса.
— А по-моему, она мягкая, — сказал Ляосинь.
Мин Бусян кивнул:
— Мягкость и твёрдость относительны. Я считаю её твёрдой, а ты, учитель, считаешь мягкой.
— Ты думаешь, что она твёрдая, я думаю, что она мягкая. И то и другое — мысли. А мысли тоже разновидность формы. Ошибочно принимать заранее сложившееся представление за истину.
— Если всё это обманчиво, что же тогда истинно? — снова спросил Мин Бусян.
— Когда ты цепляешься за различие между истинным и ложным, ты тоже оказываешься во власти формы. В твоём уме возникает разделение на истину и ложь.
Спустя некоторое время Мин Бусян вновь выдавил из себя выражение недоумения.
— Не нужно разграничивать истинное и ложное, иллюзорное и действительное. Ты — иллюзия, рис — тоже иллюзия, но, проголодавшись, ты всё равно должен поесть. Поняв, что все воспринимаемые формы обманчивы, человек в благополучные времена не станет заносчивым и самодовольным, а в трудные — не будет винить Небо и окружающих. Что же до способности по-настоящему постичь природу иллюзорного и действительного, то это уже иной уровень. Твоему учителю до него ещё очень далеко.
Ляосинь громко рассмеялся. Через некоторое время Мин Бусян тоже улыбнулся и снова спросил:
— А кто достиг этого уровня? Настоятель Цзюэцзянь?
Ляосинь покачал головой:
— Настоятель Цзюэцзянь тоже его не достиг.
— А старший наставник Цзюэкун?
— Ты даже запомнил имя старшего наставника Цзюэкуна? Когда же ты его видел?
— Слышал, как ты говорил о нём с другими, учитель.
Цзюэкун возглавлял Двор Самантабхадры, которому подчинялся Зал правильного деяния. Он принадлежал к старшему поколению монахов и занимал почётное положение, но был «мирским монахом». Ляосинь полагал, что в познании Дхармы Цзюэкун далеко уступает таким истинным монахам, как он сам.
— Ему и до настоятеля Цзюэцзяня далеко.
— А настоятель монастыря Цзюэшэн?
Мин Бусян назвал ещё несколько имён, но Ляосинь так и не смог дать определённого ответа.
— Есть немало высокодобродетельных монахов, постигших иллюзорность жизни и смерти. Это поразительный уровень духовного совершенствования. Но, глядя на внешность человека, невозможно определить, достиг ли он его. Нужно смотреть в его сердце. В мире немало лжемонахов и мнимых будд. Ты должен научиться их различать. Если тебе интересна Дхарма, с завтрашнего дня я начну учить тебя священным текстам.
На следующий день Ляосинь начал с историй о Почитаемом в мирах, а затем принялся объяснять Мин Бусяну «Трактат о Срединном пути». Закончив с ним, перешёл к «Сутре сердца», а потом к «Алмазной сутре». Мин Бусян обладал исключительной способностью постигать буддийские писания: из одного примера он самостоятельно выводил ещё несколько истин, а его мысль не знала препятствий. Во время каждой проверки знаний он без запинки отвечал на все вопросы. В прежде безучастных глазах постепенно зажигался огонёк, а выражение лица уже не было таким неподвижным, как раньше. И всякий раз, когда Ляосинь доходил в объяснениях до места, вызывавшего у него радость и восхищение, на лице Мин Бусяна появлялась понимающая улыбка.
С восьми лет Мин Бусян начал учиться у Ляосиня боевым искусствам. Сначала он освоил основы — стойку всадника и технику рук-мостов, — а затем постепенно перешёл к Кулаку архатов и методам развития внутренней силы.
Способность Мин Бусяна постигать боевые искусства, казалось, превосходила даже его дар к изучению буддийских писаний. Стоило показать ему любой приём, как он тут же понимал его суть. В развитии внутренней силы главное — успокоить ум и не отвлекаться на посторонние мысли. Погрузившись в состояние сосредоточения, Мин Бусян не позволял мыслям отклониться ни на миг. Ляосинь понял, что привёл в монастырь вовсе не слабоумного ребёнка, а редчайшего гения, каких не встретишь и за сто лет.
В день, когда Мин Бусяну исполнилось двенадцать, Ляосинь подозвал его к себе и спросил:
— Тебе уже двенадцать. Хотя ты вырос в монастыре, за исключением занятий боевыми искусствами, ты никогда не выходишь играть, да и гости в нашем жилище бывают редко. Я рассказывал тебе о некоторых монастырских правилах. Ты их помнишь?
Мин Бусян кивнул. Одно в нём с младенчества оставалось неизменным: он не любил говорить.
Ляосинь достал из-за пазухи книжицу величиной с ладонь и толщиной в половину фаланги пальца. Мелким уставным письмом на обложке были выведены четыре иероглифа: «Обеты учеников Будды». Это был свод правил, которые в Шаолиньском монастыре полагалось соблюдать всем — и монахам, и мирянам. В нём мелким уставным письмом были подробно изложены триста шестнадцать предписаний. Каждый ученик обязан был постоянно носить книжицу с собой, не терять её и знать наизусть все содержащиеся в ней правила. Если где-нибудь в монастыре кто-либо из старших решал проверить его знания, ученик должен был достать книжицу и ответить на вопросы.
— Всегда носи её с собой, не потеряй. — Ляосинь передал Мин Бусяну «Обеты учеников Будды». — Когда ученикам исполняется двенадцать лет, они должны выполнять трудовые повинности, если хотят остаться в монастыре. Говорят, прежде Шаолиньским монастырём называли только главный храм, где пребывал настоятель. Тогда не было разделения на истинных и мирских монахов. Хотя Шаолинь и участвовал в делах мира боевых искусств, в основном монахи творили благородные дела и отстаивали справедливость. Нынешний Шаолинь разросся до тех размеров, которые ты видишь. Истинные и мирские монахи живут вперемешку, и былой чистоты здесь давно нет. В монастыре нет женщин. Ты...
Ляосинь взглянул на красивое, изящное лицо Мин Бусяна. Кожа мальчика была белой, словно у невинной девушки. Ляосиню доводилось слышать о некоторых мерзостях, творившихся в монастыре.
— Будь осторожен во всём. Если кто-нибудь станет принуждать тебя к тому, чего ты не желаешь, обязательно сопротивляйся. Твой учитель добьётся для тебя справедливости. Ты понимаешь, о чём я?
— А от таких вещей получают большое удовольствие?
Не ожидавший подобного вопроса Ляосинь опешил и только потом ответил:
— Это одно из главных человеческих влечений. И пища, и плотские желания заложены в человеческой природе. Но потворство похоти вредит духовному совершенствованию.
— А ты, учитель, когда-нибудь этим занимался?
Ляосинь громко рассмеялся:
— Ты что, вздумал подшучивать над своим учителем? Я с детства ушёл из мира и даже не задумывался о таком.
— Откуда же ты знаешь, что это вредит совершенствованию и что значит поддаться плотским желаниям? — Мин Бусян сделал вывод: — Учитель много говорит о том, как следует жить, но мало что испытал сам.
Ляосинь и вправду никогда не задумывался над этим вопросом. С детских лет он соблюдал обеты и гордился тем, что принадлежит к истинным монахам. Скольких вещей он за всю жизнь так и не испытал! Пожалуй, жаль...
Но стоило в его уме возникнуть одной лишь мысли «пожалуй, жаль», как Ляосинь немедленно насторожился. Само возникновение намерения уже порождает карму. Он строго соблюдал обеты и тут же поднялся на ноги:
— Мне нужно читать сутры. С завтрашнего дня будешь вместе с остальными убирать Зал правильного деяния.
С того дня слова «Учитель много говорит о том, как следует жить, но мало что испытал сам» неотступно жили в сердце Ляосиня, время от времени всплывая в его мыслях. Они были подобны семени, упавшему на бесплодную почву и уже готовому дать росток.
***
Зал правильного деяния располагался во Дворе Самантабхадры, справа от главного храма Шаолиньского монастыря. После падения прежней династии Шаолинь, подобно другим школам, значительно расширился, обзаведясь множеством новых пагод и храмовых залов. Если смотреть на монастырь с той стороны, откуда к нему подходили, широкая прямая дорога вела к главному храму; слева от неё один за другим располагались Двор Самантабхадры и Двор Манджушри, справа — Двор Авалокитешвары и Двор Кшитигарбхи. В каждом дворе было по два Зала. Один главный храм, Четыре двора и Восемь залов — таково было нынешнее устройство Шаолиньского монастыря.
В отличие от других школ, буддийская обитель Шаолиня дорожила тишиной и чистотой, а потому располагалась вдали от шумных и оживлённых мест. Вокруг не было ни лавок, ни жилых домов. Более десяти тысяч монахов и учеников жили на территории самого монастыря, причём в каждом дворе имелось по тысяче жилищ для монахов. Оживление начиналось лишь в пяти ли от монастыря, в Городе Будды. Там монахи жили вперемешку с мирянами. Это был крупнейший город в окрестностях горы Суншань. В Городе Будды имелось ещё несколько сотен монашеских жилищ, предназначенных для монахов, не состоявших на службе в Залах и управлявших землями Чжэнчжоу. Это место также называли «Безымянным монастырём». По идее, всякий монастырь или школа, управлявшие той или иной местностью, должны были иметь название. Только здесь монахи подчинялись непосредственно Шаолиню, но не принадлежали ни к одному из его Залов и не были приписаны ни к какому монастырю. Оттого и возникло название «Безымянный монастырь». Именно там Мин Бусян жил до четырёх лет.
Мин Бусяна определили на уборку Зала правильного деяния. Это была черновая работа для новичков. Вместе с ним её выполняли ещё более двадцати учеников, преимущественно монахов поколения Бэнь, стоявших на одну ступень ниже поколения Ляосиня. Среди них были и ученики-миряне, такие же, как Мин Бусян. Главного среди учеников звали Бэньюэ. Всё его лицо было покрыто тёмными пятнами, и монахи его поколения за глаза прозвали его Пятнистым Псом. Прозвище появилось несколько лет назад, когда в Зал правильного деяния забежала пятнистая собака и вцепилась Бэньюэ в икру. Остальные потихоньку посмеивались, говоря, что один пятнистый пёс покусал другого.
Из милосердия настоятель Цзюэцзянь лишь велел прогнать животное за пределы монастыря. Ходили слухи, что Бэньюэ ночью тайком выбрался из своей комнаты, приманил собаку крысиным мясом, забил её насмерть и бросил тушу в лесу за монастырскими стенами. Другие говорили, будто Бэньюэ её съел. Его наставником был Ляоу, мирской монах, так что и сам Бэньюэ, разумеется, принадлежал к их числу. А уж насколько строго мирские монахи соблюдали обеты — вопрос спорный. Как бы там ни было, никто не верил, что Бэньюэ мог оставить случившееся безнаказанным.
При первой встрече с Мин Бусяном Бэньюэ нахмурился и спросил:
— Ты приёмный сын учителя Ляосиня?
Мин Бусян кивнул.
Бэньюэ сплюнул, протянул руку и с откровенно скабрезной ухмылкой погладил мальчика по щеке:
— Неудивительно. Такой красавчик вырос! Небось учитель Ляосинь в тебе души не чает, а?
Стоило ему договорить, как несколько стоявших рядом монахов рассмеялись. К их удивлению, Мин Бусян тоже засмеялся. Бэньюэ в ярости рявкнул:
— Ты чего смеёшься?!
И толкнул Мин Бусяна. Бэньюэ было около двадцати лет, он был намного выше и крупнее мальчика, а как монах, уже прошедший постриг, имел право изучать более сложные монастырские боевые искусства. Толкнул он с такой силой, что Мин Бусян повалился на землю.
Мин Бусян не рассердился и просто поднялся на ноги. Бэньюэ снова спросил:
— Чего ты смеёшься?
Мин Бусян промолчал. Бэньюэ повысил голос:
— Ты что, говорить не умеешь?!
Мин Бусян покачал головой:
— Умею.
— Так чего смеялся? Говори!
Мин Бусян снова не ответил.
Взбешённый Бэньюэ отвесил ему такую пощёчину, что мальчик пошатнулся.
— Чего ты смеёшься?! Отвечай!
Наблюдавшие за происходящим монахи перепугались и поспешили вмешаться, но Бэньюэ не унимался:
— Ты чего смеялся? Смотришь на меня свысока?!
Раздался звонкий хлопок, и на лице Мин Бусяна появился ещё один красный отпечаток ладони.
Монахи поспешили оттащить Бэньюэ, уговаривая его:
— Да он же ещё ребёнок, вдобавок дурачок. Не связывайся с ним.
— Придурок! Тебе самое место дерьмо таскать! Фу Инцун, с этого дня он будет работать с тобой!
Вперёд поспешно вышел юноша лет пятнадцати-шестнадцати и с заискивающей улыбкой ответил:
— Да, да! Новенький, живее за мной, нечего время терять!
Он подхватил ведро для нечистот и потащил за собой Мин Бусяна.
Увидев, что остальные всё ещё стоят столбом, Бэньюэ обругал их:
— Какого хрена уставились?! А ну за работу!
Когда Фу Инцун увёл Мин Бусяна подальше, он оглянулся, убедился, что все разошлись, и спросил:
— И зачем тебе понадобилось с первого же дня злить этого Пятнистого Пса?
— Чем я его разозлил? — спросил Мин Бусян.
— Чего ты тогда смеялся?
— Вам ведь не было смешно. Зачем вы смеялись?
Услышав такой ответ, Фу Инцун покачал головой и подумал: и впрямь идиот.
— Держи. — Он сунул Мин Бусяну ведро для нечистот. — В Зале правильного деяния больше тысячи человек. Если за ними не убирать, дерьмом завалит даже главный храм Будды. Ты не брезгуй, хоть работа и грязная да тяжёлая. Дело это важное.
Затем он спросил:
— Раз уж твой учитель — монах Ляосинь, ты тоже собираешься принять постриг?
Мин Бусян покачал головой. Фу Инцун так и не понял, означало ли это «не знаю» или «не собираюсь».
— Ты такой бестолковый. Если не примешь постриг, в Шаолине тебя так и будут обижать. Разве монах Ляосинь тебе об этом не говорил?
Мин Бусян снова покачал головой. Хотя он умел разговаривать, казалось, больше всего на свете ему нравилось кивать и мотать головой.
Поняв, что Мин Бусян ничего не знает, Фу Инцун тут же принялся щеголять своими познаниями:
— Чего это Пятнистый Пёс так задирает нос? Да из-за нескольких отметин от ожогов на башке! Запоминай местные порядки. Шаолиньский монастырь хоть и не обязывает учеников принимать постриг, но среди настоятелей и старших наставников одного главного храма, Четырёх дворов и Восьми залов хоть один не лысый есть? В даосском храме не обязательно все даосы, зато в буддийском точно одни монахи. Если не примешь постриг, самое большее, чего может добиться ученик-мирянин, — стать мирянином на службе в одном из Залов и помогать вести служебные дела. А пока ты, как и я, каждый день будешь терпеть притеснения монахов. Чёрт побери! Вот уйду когда-нибудь из Шаолиня, вылью ведро дерьма Пятнистому Псу на башку и научу его, как с людьми обращаться!
Увидев, что Мин Бусян снова ничего не отвечает, Фу Инцун рассердился:
— Да чего ты опять молчишь?!
Мин Бусян покачал головой, давая понять, что ему нечего сказать.
— Будешь молчать — тебя так и будут обижать. Да скажи ты хоть что-нибудь!
— Что сказать? — спросил Мин Бусян.
— Да что в голову придёт, то и говори!
— Ты собираешься принять постриг?
Разве не об этом он сам только что спрашивал мальчишку?
— И чего хорошего в монашестве? Ни мяса поесть, ни с бабами развлечься. Если бы не хотелось выучиться боевым искусствам, получить грамоту ся и отправиться потом странствовать по свету, кто стал бы торчать в этом проклятом месте? — всё же ответил Фу Инцун. — Чёрт побери, угораздило же меня не там родиться! Родись я в Шаньдуне, в школе Суншань не было бы столько дурацких правил!
— Школа Суншань? — переспросил Мин Бусян. — А что такое грамота ся?
— Ты и этого не знаешь? — Фу Инцун нарочно изобразил крайнее изумление. Не так уж часто ему выпадала возможность похвастаться своими скудными познаниями. — Вообще-то школа Суншань тоже подчиняется Шаолиню. Только они как братья, которые хотят отделиться от общей семьи. И не мудрено: они даосы, а потому нам не родня по вере. Но стоит кому-нибудь упомянуть гору Суншань, как все прежде всего вспоминают Шаолинь. Из-за этой ерунды сорок с лишним лет назад они подняли шум и потребовали переименоваться в школу Сунъян. Говорят, тогда разгорелась целая буря, которую назвали «Противостоянием Шаолиня и Суншаня». А кончилось чем? Шаолинь их наголову разбил, и они послушно вернули себе название Суншань, только свой даосский храм перенесли в Шаньдун.
Он продолжил:
— Что до грамоты ся, она для странствующих воинов вроде того же свидетельства о посвящении, что выдаётся монахам. Освоишь боевые искусства, подашь прошение в своей школе, получишь грамоту ся — и вот ты уже великий герой. Школа будет ежемесячно платить тебе жалованье. Сможешь работать телохранителем или охранять усадьбы, а можешь поступить на службу в школу, получить должность и помогать великим школам управлять землями, выполняя работу, с которой только воины-ся и справятся. Вот только, получив грамоту, придётся соблюдать правила, особенно правила собственной школы... Эх, да ну их! Не повезло же мне родиться в Шаньси. Эх...
Мин Бусян внимательно слушал. Его учитель Ляосинь был человеком немногословным и целиком посвятил себя буддийской вере. Помимо чтения сутр, уроков и наставлений в боевых искусствах, иной раз он за целый день не говорил ученику и двух слов. К тому же Ляосинь был уверен, что Мин Бусян обладает врождённым даром к духовному постижению и в будущем непременно примет постриг в Шаолине, став истинным монахом, преданным Будде. Поэтому он и не утруждал себя рассказами о делах цзянху и порядках мира боевых искусств.
Вот почему лишь с этого дня Мин Бусян понемногу стал больше разговаривать.
***
Несколько дней спустя, ночью, Мин Бусян спал у себя в комнате и вдруг услышал глухой рык, похожий на вздох. Он поднялся и осторожно приоткрыл дверь, оставив узкую щель. Окно не было закрыто, снаружи проникал лунный свет. В полумраке виднелся силуэт человека, расхаживавшего взад-вперёд. Это был его учитель Ляосинь. Шаги у монаха были быстрыми и торопливыми, но такими лёгкими, словно ноги его не касались земли. Казалось, его что-то мучило. В общей комнате горела лишь одна масляная лампада перед статуей Будды. Слабый огонёк дрожал, словно Ляосинь вот-вот затопчет его.
Некоторое время он продолжал ходить. Затем Мин Бусян вновь услышал тяжёлый вздох учителя и увидел, как тот распахнул дверь. Куда он отправился посреди ночи, было неизвестно. Мин Бусян молча ждал. Не прошло и часа, как Ляосинь вернулся. Он был насквозь мокрым, монашеское одеяние подвязал у пояса, обнажив крепкий торс с мускулами, закалёнными долгими годами тренировок. В лунном свете на его теле поблёскивали чистые, прозрачные капли воды. Мин Бусян видел, как Ляосинь ушёл к себе в комнату. Больше той ночью он оттуда не выходил.
Мин Бусян не спросил Ляосиня о том, что произошло. И когда такое повторялось впоследствии, тоже ни разу не спросил.
Прошло ещё несколько месяцев. Учитель и ученик закончили вечернее чтение сутр и уже собирались ложиться спать, когда Мин Бусян вдруг сказал:
— Учитель, подожди.
Он быстро ушёл к себе в комнату, а когда вернулся, в руках у него была праздничная булочка в форме персика долголетия.
— Откуда это? — удивился Ляосинь.
— Я выполнил работу Фу Инцуна за него, — ответил Мин Бусян. — А он купил мне это за пределами монастыря.
С этими словами он обеими руками протянул персик долголетия Ляосиню, предлагая ему принять подарок.
— Что это значит?
— Сегодня Вам исполняется сорок лет.
Ляосинь был глубоко тронут. У него защипало в глазах и в носу, и лишь неглубокий вдох помог ему сдержать подступившие чувства.
— Какой же ты заботливый. Откуда ты узнал?
— Когда убирал комнату, увидел твоё свидетельство о монашеском посвящении и грамоту ся. В обоих документах указана дата твоего рождения, учитель.
— Я о подарке. — Ляосинь придал лицу строгое выражение. — Где ты этому научился?
— Несколько дней назад я видел, как люди преподносили подарки настоятелю Цзюэцзяню. Расспросил их и узнал, что у настоятеля Цзюэцзяня был день рождения.
В монастыре на дни рождения и праздники к тем, кто занимал высокое положение и обладал властью, неизменно являлись льстецы с дорогими дарами. Ляосинь считал это дурным обычаем. Конечно, сыновнюю заботу Мин Бусяна нельзя было ставить в один ряд с угодничеством этих людей. Он принял персик долголетия и заметил, что глаза Мин Бусяна словно засветились: мальчик выглядел весьма оживлённым.
— Учитель, съешь его.
— Я не принимаю пищу после полудня. Ты ведь знаешь.
— Тогда почему мне можно ужинать? — спросил Мин Бусян. Как и у всякого ребёнка, вопросам его не было конца.
— Ты в том возрасте, когда растут кости и тело набирает силу. Ты ещё не принял монашеских обетов, поэтому это ограничение на тебя не распространяется.
— А если человек умирает от голода, но положенное время уже прошло, ему всё равно нельзя есть?
— Если нарушить обет ради спасения собственной жизни, то с возникновением одной лишь этой мысли ты уже откроешь для себя лазейку. Плотское тело есть страдание. Если же и в самом деле умрёшь от голода, это тоже будет освобождением.
Ляосинь подумал, что неизвестно, сможет ли ребёнок понять такое объяснение.
Мин Бусян спросил:
— Учитель, ты часто говоришь, что нужно отказаться от привязанности к собственному «я». А разве это не привязанность?
Ляосинь опешил.
Мин Бусян продолжил:
— Ты учил меня, что человек — иллюзия и рис — тоже иллюзия. Но когда человек голоден, ему нужно есть. Он ест ради духовного совершенствования. Если бы каждый младенец с рождения постигал природу иллюзорного и действительного, он умер бы от голода. Как бы он тогда совершенствовался?
— Не встав на путь совершенствования, как можно постичь природу иллюзорного и действительного? — возразил Ляосинь.
— А не принимая пищу, как можно совершенствоваться?
— Пока не достигнешь того уровня, на котором способен обходиться без пищи, есть необходимо. А отказ от еды после полудня — это соблюдение обета.
— Но ты ведь сказал, что обет нельзя нарушать, даже умирая от голода?
— Раз уж ты совершенствуешься, соблюдая обеты, то должен ставить их превыше всего.
— А привязанность к обетам — разве не привязанность?
Ляосинь хотел ответить, что нет, но почувствовал, что это будет неправильно. Хотел ответить, что да, но и такой ответ показался ему неверным. Подумав, он наконец сказал:
— Всё определяется сердцем. Когда по-настоящему достигнешь состояния непривязанности, естественным образом перестанешь цепляться и за обеты.
— А как узнать, что достиг этого состояния?
— Твой учитель ещё не достиг его. Когда достигнешь, сам собой это поймёшь.
— Учитель, а ты знаешь кого-нибудь, кто достиг этого состояния?
На этот вопрос Ляосинь ответить не смог. Видя его замешательство, Мин Бусян продолжил:
— Учитель, а ты никогда не думал, что, прежде чем действительно освободиться от привязанности, нужно сначала попробовать от неё отказаться?
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...